Александр Варго 
Закопанные

MYST. Черная книга 18+ – 

«Закопанные / Александр Варго»: Издательство «Э»; Москва; 2017
ISBN 978-5-699-95271-7
Аннотация

Группа очень опасных насильников и живодеров едет в автозаке в суд. По дороге на машину нападает неизвестный человек, и все маньяки оказываются на свободе. Ночь они проводят в лесной землянке. В тесной норе, в кромешной тьме вместе оказались людоед, любительница отрезать головы и садист, а позже к ним присоединился еще и егерь, одержимый маниакальной идеей закапывать людей заживо…

Александр Варго
Закопанные

Все имена, события и географические названия в данном произведении являются вымыслом автора, и их малейшее совпадение с реальностью является случайным.

День прошел, и ночь, короче, 
Всем ворам – спокойной ночи! 
Пусть приснится в эту ночь 
Дом, овечка, баба голая на печке, 
Водки таз, об амнистии – указ! 
Лагерная поговорка

Друг – не гриб, сердцем не выберешь, глазами не найдешь… 
Поговорка

© Варго А., 2017
© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

* * *

Часть I

Томская область, Сосновский район, 
Исправительная колония строгого режима № 8. 
11 августа 2016 г., 10.12 
Когда последний заключенный, подгоняемый пинками, взобрался в древний автозак, массивная стальная дверь конвойного отделения, через которое осужденные, кряхтя и матерясь, по очереди пробрались в предназначенную для них клетку, с лязгом захлопнулась.
– Ты че, не с нами? – скрипучим голосом спросил у конвоира чернявый зэк с изжелта-серым лицом, испещренным оспинами. Чуть раскосые, маслянисто-угольные глаза смахивали на свежие капли смолы. Заключенный нахально, почти в упор разглядывал конвоира, который с непроницаемым лицом вешал на петли здоровенный замок. Вырывавшееся сквозь зубы сипло-неровное дыхание охранника могло трактоваться как симптомы астмы, так и как следствие длительного курения. У него было лоснящееся от пота круглое лицо, а мясистый подбородок пылал от раздражения после утреннего бритья. Аромат одеколона перебивал кисловатый запах пота.
– Ты не с нами, девочка? – с невинным видом повторил чернявый.
По крупному лицу конвоира скользнула тень, брови медленно сдвинулись к переносице.
– Не с вами, – обронил он, защелкивая замок. – Вам и без меня не будет скучно, ушлепок.
Зэк обхватил толстые прутья своими заскорузло-грязными пальцами. Он намеревался огрызнуться, не желая оставлять последнее слово за конвоиром, и уже открыл рот, чтобы отпустить скаберзную шуточку, но не успел – внезапный и сильный удар резиновой дубинкой по пальцам заставил его резко отшатнуться. Мужчина издал хриплый возглас.
– Ты… гнида слякотная! – захлебываясь, вопил он, тряся разбитой рукой. – Паскудник гнойный!
Охранник холодно усмехнулся:
– Еще одно слово, ушлепок, и я надену на тебя «браслеты», которые пристегну к твоим вонючим ходулям. Хочешь?
Зэк молчал, с ненавистью глядя на охранника.
Старлей чихнул.
«Чтоб ты сдох, тварь», – читалось в пылающих яростью глазах уголовника.
Конвоир с удовлетворением кивнул и, спрыгнув на землю, с грохотом захлопнул тяжелую дверь спецавтомобиля.
Раздался сухой, надсадный кашель. Кашлял второй зэк, по кличке Нос, чей собственный нос был свернут набок, превратившись в бесформенную лепешку. У него были светлые, рано поредевшие волосы и худое бледное лицо. Когда приступ утих, он привалился к стенке автозака и задремал. Приоткрылся рот с потрескавшимися губами, из которого вырывалось несвежее дыхание.
– Телега старая, колеса гнутые, – процедил Ходжа. – А нам все по херу, мы е…тые, – добавил он. Он дул на распухшую руку, с бешенством глядя на место, где только что стоял конвоир.
– Оно и видно, – хихикнул еще один заключенный, которому на вид было лет сорок пять. Неровно подстриженные, сальные волосы вспотели и свисали влажно-липкой паклей. Рыхло-грузное тело, облаченное в изжеванную робу, мало отличалось от набитого требухой полиэтиленового мешка. Зэк постоянно облизывался и что-то беззучно бормотал, словно читая молитвы. Маленькие глаза, спрятанные за толстыми линзами очков, подслеповато щурились, как если бы в его лицо бил яркий свет.
– Ты, Сава, заткнись, – сплюнул чернявый. Он уселся на скамейку, намертво вмонтированную в пол. – Тебя забыли спросить, валенок.
Сава испуганно мигнул, по-черепашьи вжимая голову в покатые плечи. Спорить и возражать не имеет смысла, потому что разговор с чернявым может закончиться разбитыми очками. Это в лучшем случае.
– Ходжа, угомонись, – вмешался четвертый заключенный. – Все мы в одном флаконе.
– Угу, – фыркнул Ходжа. – Только едем мы на экзамен по разным делам. Саву могут по УДО отмазать, а нам лишний срок…
– Угомонись! – повысил голос зэк, и чернявый по кличке Ходжа послушно замолчал.
Зэк, оборвавший Ходжу, неподвижно сидел на скамье, сцепив крупные пальцы рук в «замок». Он сидел спокойно, почти безмятежно, но мелькающие в темных глазах короткими всполохами искры выдавали громадное напряжение. Губы тонкие, словно сложенные бритвы, по виску змеился неровный шрам, захватывая небритую щеку и опускаясь к подбородку.
Со стороны казалось, что осужденный слеплен из двух совершенно разных людей. Крепкое, поджарое тело тридцатилетнего мужчины разительно контрастировало с угрюмым, землистого цвета морщинистым лицом. Ввалившиеся, окруженные черными кругами глаза были похожи на потускневшие осколки стекла. Равнодушно втоптанное в осеннюю грязь, это стеклянно-колючее крошево холодно мерцало, как умирающие звезды.
Двигатель автозака затарахтел, сухие отрывистые хлопки разбитого глушителя навевали мысли о выстрелах.
– Если бы в этом драндулете двери были такие же, как глушак, – пробормотал Ходжа. Травмированные дубинкой пальцы распухли, и он беспрестанно дул на них. – Тогда бы эту колымагу мы по винтику разнесли. Да, Зажим?
Он бросил взгляд на крепкого зэка.
Зажим не удостоил Ходжу ответом.
Выругавшись, Ходжа с отчаянием топнул по полу, оббитому стальным листом.
Старый «ГАЗ» несколько раз встряхнуло, будто автозак разминал мышцы, и наконец автомобиль тронулся.

Ходжа, помаявшись пару минут от безделья, плюхнулся на скамейку рядом с Зажимом.
– Че такой смурной, земеля?
Мужчина смерил чернявого презрительным взглядом.
– А мы что, в цирк едем?
Ходжа нервно хихикнул и вытер мокрый от пота лоб – духота в автозаке стояла неимоверная.
– Да, впереди экзамен. Судилище, – сказал он, рассеянно глядя на зэков, разместившихся напротив. Сава, грузный увалень, молча таращился куда-то под ноги, продолжая шевелить губами. Щербатый зэк, по кличке Нос, дремал, запрокинув голову назад. Из уголка рта тянулась слюна, слабо поблескивающая при скудном освещении моргающих люминесцентных ламп.
Выдержав паузу, Ходжа прибавил чуть тише:
– А я ведь знаю, за какое дело на тебя новый срок хотят повесить, Зажим.
Уголовник медленно расплел пальцы из «замка».
– И че с того? Я тайны из этого не делаю.
Слова давались ему с трудом, словно их приходилось выдирать щипцами.
– Мокруху на меня вешают. Девки какой-то малолетней. Якобы когда в хату к одному мажору залезли, под руку попалась.
Ходжа поскреб затылок.
– Н-да? А я другое слышал.
Зажим искоса посмотрел на собеседника, но тот не торопился продолжать.
– И? – наконец не выдержал Зажим.
Ходжа загадочно усмехнулся, и зэк неожиданно вцепился ему в воротник мятой рубашки:
– Говори.
– Зажим, я…
– Говори, трепло! Или прямо здесь шею тебе сломаю, – процедил зэк. – И никто не успеет даже икнуть. Мне уже плевать, кроме своих штанов, терять нечего!
– Пусти! Пусти, Зажим! Я скажу!
Крепкие узловатые пальцы Зажима неохотно разжались.
Ходжа потер шею, опасливо отодвинувшись в сторону от вспылившего уголовника.
– Прошел слух, что к твоей мокрухе еще «лохматый сейф» могут прилепить, – осторожно произнес он, стараясь не встречаться глазами с Зажимом.
– Это все порожняк, – угрюмо проговорил он, сжимая пальцы в увесистые кулаки. – Понял? Не докажут они!
– Да я ничего и не говорю, – поспешил согласиться Ходжа. – Это ж слухи, Зажим. Мало ли кто языком мелет.
Заметив, что к их разговору внимательно прислушивается рыхлый зэк в очках, он прикрикнул:
– Че локаторы выставил, чмошник?! Заняться больше нечем?
Сава отпрянул, словно увидел змею.
– Это все порожняк, – с ожесточенным упрямством повторил Зажим. – Порожняк и фуфло.
Ходжа с беспокойством обратил внимание на дергающееся веко осужденного – нехороший признак. Он уже начал жалеть, что вообще поднял столь щекотливую тему. Ну, накопали что-то еще на Зажима, ему-то какое дело?! Своих проблем мало? Ему тоже, кстати, светит нехилый срок – в прошлом месяце вертухаи его с «герычем» взяли, которым он даже вмазаться-то толком и не успел…
– С такой картинкой я не вернусь в зону, – неожиданно сказал Зажим. Скрипнув зубами, продолжил: – Экзамен дерьмо. Мне все равно вкатают лишний срок, им бы только палку срубить. Как бы я себя не обелял. А как только «воронок» нас обратно на зону доставит, меня наши тут же опустят, а потом пропуск на небеса выпишут. Сечешь, Ходжа? Никто на мои прошлые заслуги не посмотрит.
– Тебе грамотный врач нужен, – посоветовал Ходжа. Подняв голову, он уставился на стальной люк, расположенный на крыше.
«Если бы можно было вылезти через него на волю», – мелькнула у зэка шальная мысль.
– Врач? – услышал он пренебрежительный голос Зажима. – А чем башлять за его труды? Я похож на богатея?
– Не похож, – отозвался Ходжа, продолжая взирать на люк. – А так… Он тебе всякие умные бумажки бы накалякал и весь этот гребаный суд завалил бы ими… дело бы заволокитили…
Неожиданно Сава, сидящий смирно и тихо как мышь, вздрогнул, словно осененный какой-то догадкой.
– Бумажки, – заторможенно повторил он.
Ходжа и Зажим одновременно посмотрели на него, во взглядах сквозило неприкрытое отвращение, словно перед ними была раздавленная крыса.
– Че тебе все надо, баклан? – спросил Ходжа. – Вечно суешься не в свое дело.
Ничего не ответив, Сава кряхтя согнул свою толстую ногу. Когда его ботинок оказался на краешке скамьи, он сунул руку в отворот брючины и извлек из складки материи наружу крохотный бумажный квадратик.
– Письмо тебе, Зажим, – сказал Сава, выдавив вымученную улыбку. – Рома Печорский просил передать. А я, старый дурак, забыл. Памяти совсем не осталось.
– Мать моя в кедах, – пробормотал Ходжа, глядя на аккуратно сложенное послание, так странно белевшее в чумазой ладони зэка. – Малява от Ромы?! Сава, тебе, видать, совсем жить надоело?! Мешок с дерьмом! Где ты раньше был, валенок?!!
– Ходжа, отстань, – велел Зажим. – Дай сюда.
Сава торопливо передал письмо, словно оно было заразным. Бумажный квадратик был тщательно обмотан белой ниткой, в центре послания желтело аккуратное пятнышко застывшего воска – защитная печать.
Зажим недоверчиво уставился на письмо.
– Рома Печорский? – переспросил он. – Какой у него интерес по мою душу?
Ходжа пожал плечами.
– Загороди меня, – хрипловатым голосом потребовал Зажим. – У вертухаев камера в кабине.
Ходжа послушно выпрямился, нависнув над приятелем.
Зажим торопливо разорвал нитки и, развернув послание, впился жадным взглядом в миниатюрные строчки:
«Привет тебе, Зажим, и всем бродягам, что с тобой. Будете проезжать Горянку – не щелкайте клювом. Вас будут ждать. Идите по зарубкам. На восьмой сделайте перерыв, там поужинайте. Идите вместе, мне нужны все. Особо берегите то, что в стакане. Буду возле Сирени. Доктор»

* * *

Конвоир, отдуваясь от натуги, влез в кабину и громко чихнул. Мелкие капельки слюны попали на лобовое стекло автозака, и он стер их рукавом.
Водитель, худощавый мужчина лет шестидесяти с короткими седыми волосами, повернул ключ зажигания, наградив старлея неодобрительным взглядом.
– Будь здоров.
– Ага. И тебе не хворать, Митрич.
– Мало того, что инструкцию не соблюдаешь, так еще меня всяким чахоточным триппером заразить хочешь, – пробурчал водитель.
– Извиняй, Митрич, – пропыхтел охранник, усаживаясь поудобней. Укороченный «калашников» он пристроил на коленях. – Простыл маленько. А что ты там про инструкцию вспомнил?
Водитель мотнул седой головой в сторону кузова.
– Так твое место вроде там, Слава.
Конвоир засмеялся:
– Насмешил. Посидел бы сам там хоть полчаса, Митрич. Дышать нечем, жарища. Один на тебя туберкулезными слюнями кашляет, второй бычками дымит, третий пердит… В бочке с селедкой и то комфортней.
– Дык каждый из нас свое дело делает, – рассудительно сказал Митрич. – Знал ведь, чем заниматься будешь. За то тебе и зарплату платят. Согласен? Коли назвался груздем, полезай… сам знаешь куда.
– Знаю, – сказал старлей, перестав улыбаться. – Только достало уже все, Митрич.
Он снова чихнул.
«ГАЗ» вырулил на разбитую дорогу и, подскакивая на ухабах, поехал в сторону города.
– Достало? – переспросил водитель. – Слава, ты еще молодой мужик. Ладно я, без образования, всю жизнь баранку верчу… Выбор-то у человека всегда есть. Или я не прав?
– Эх, Митрич… – вздохнул старлей. – Не все так просто, как кажется на словах. Ладно. Посмотрим, кто тут у нас… – пробормотал он, вытаскивая из папки пачку документов.
– Антон Юртаев, кличка Ходжа, 29 лет. Кража, разбой, хранение наркотиков… Дмитрий Савичев, кличка Сава, 47 лет. Смертельное ДТП по пьянке… На УДО мужик претендует. Что ж, на зоне впервые, все шансы у него есть. Так-так, идем дальше… Валерий Сохнов, кличка Зажим, 33 года. Рецидивист. Три грабежа, тяжкие телесные со смертельным исходом, сопротивление полицейскому… Хм… а теперь еще в придачу убийство и изнасилование. Девчонку-малолетку угробил.
– Вот гнида, – не выдержал Митрич.
– Еще та, – кивнул конвоир, перелистывая документы. – Ну ничего. Готов спорить на что угодно, что его «двадцатка» превратится в пожизненный срок. Получит, как пить дать.
– Получит-то получит, – проговорил водитель. – Только ребенка этим не вернешь. А эта падаль будет до конца своих дней среди таких же упырей жить. А мы со своих зарплат налоги платить, чтобы они, значит, без обеда не остались.
– Вряд ли он будет жить, – не согласился старлей. Он в очередной раз чихнул, зажимая нос рукой.
– Будь здоров.
– Спасибо, – вытирая рукавом выступившие сопли, ответил тот. – Так о чем это я? Ага, о Зажиме. Завалят его скорее всего. По понятиям нашего контингента, наша зона – «правильная». Так что за изнасилование, тем более малолетки, его точно кончат. И остался у нас…
Послышалось шуршание бумаги.
– Александр Бойко, кличка Нос. 31 год. Убийство.
Конвоир сощурился, приблизив к глазам листы досье на уголовника.
– Этого на экспертизу.
– Кого убил-то? – поинтересовался Митрич, следя за дорогой.
– Девочку одну, школьницу.
Охранник сунул документы в папку и застегнул ее на «молнию».
– И не просто убил. Следаки считают, что он потом съел ее. Правда, это еще доказать надо. Вновь открывшиеся обстоятельства, в общем.
Митрич покачал головой:
– Тьфу ты, мать честная… Час от часу не легче. Может, его лучше в «стакан» было определить? От греха подальше?
– Не-а. «Стакан» уже занят. Забыл, что ли?
Старлей опять чихнул.
– Да что ж ты будешь делать, – проворчал он. – Вконец расклеился.
– Ты вроде сегодня хотел пораньше уйти? – спросил водитель.
– Ну да. Мишке моему семь лет стукнуло.
– Поздравляю, – тепло улыбнулся Митрич. – Совсем взрослый пацан.
– Это да. Так вот, мы наших архаровцев как в город доставим, меня Пашин сменит, я начальство предупредил. Обратно с ним поедете.
– Да без вопросов, – пожал плечами водитель. – День рождения сына – дело святое.
– Ну и, само собой, завтра с меня «поляна».
– Это как сам решишь, – отозвался Митрич. – Я, как Герасим, на все согласен.
Они умолкли, глядя на дорогу.
До города было еще сорок километров по пустынной, выжженной солнцем дороге, и каждый из мужчин думал о своем.
Только никто из них даже предположить не мог, какие непредвиденные события произойдут в самое ближайшее время.

* * *

Зажим поднял глаза на замершего Ходжу. Затем перевел взгляд на Саву.
– Это что за хрень?!
Сава испуганно заморгал.
– Зажим, я ничего не знаю, – нервно проговорил он. В сотый раз облизнул воспаленные губы. – Я не при делах. Мне просто Рома Печорский это передал. Сказал, чтобы…
– Ты читал это? – перебил его Зажим.
Сава с такой энергичностью замотал головой, что, казалось, вот-вот и у него хрустнут шейные позвонки.
– Там же печать, – робко произнес он, но Зажим уже и сам видел, что напрасно волновался насчет вероятного нарушения конфиденциальности письма. Печать-то он сам сорвал. К тому же вряд ли этот рыхлый увалень решился бы вскрыть послание, да еще от авторитетного вора. Кстати, тому самому Доктору, передавшему эту маляву, Зажим в свое время очень помог в одном важном вопросе. Может, Доктор таким образом решил отблагодарить его?!
– Что там? – сгорая от нетерпения, спросил Ходжа, и Зажим молча передал ему послание. Уголовник быстро прочитал, и глаза его расширились.
– Надо же, кто нарисовался… Сам Доктор… – промолвил он, возвращая записку Зажиму. Затем повернулся к Саве:
– Где ты раньше был, валенок?
– Я… я… – проблеял толстяк, вжимаясь в скамью, словно намереваясь слиться с ней в единое целое. – Зажим, я просто забыл! Сукой буду!
– Почему Рома сам мне не передал маляву?! – прорычал Зажим. Ходжа осторожно положил ему руку на плечо, но зэк резким движением скинул ее.
– Зажим, остынь, – зашептал Ходжа. – Сбавь обороты – вертухаи могуть прослушивать. Сава в больничке вместе с Ромой Печорским лежал. Видать, маляву Доктор по своим каналам Роме передал, а тебе ему проще всего было ее через этого валенка переправить. Тем более ты в пресс-хате тогда куковал. Забыл, что ли?
Зажим неохотно кивнул.
– Доктор-то на воле, чуешь? – взволнованно продолжал Ходжа. – Значит, это не подстава! Видать, решил доброе дело сварганить, молодцом!
– Чего делать будем?! – с трудом держа себя в руках, спросил Зажим. Он выглядел совершенно растерянным.
– На рывок надо идти, Зажим, – заговорил Ходжа, приблизив свое болезненно-желтое лицо к зэку. – Как Доктор пишет. Иначе крышка нам. Тебя за «лохматый сейф» кончат по-любому. А мне за «герыч» еще лет восемь накинут. Это к моей «десятке». Живым уже из зоны я не выйду, только ногами вперед. Так хоть подышу вольным воздухом! Пусть хоть неделю, месяц! Все же лучше, чем в этом отстойнике гнить! Доктор пропасть не даст, точняк говорю!
Видя, что Зажим вновь и вновь перечитывает письмо, он, воровато оглянувшись, сказал:
– Проглоти. Запомни, что есть, и проглоти.
Зажим, помедлив, сунул в рот измятый бумажный квадратик.
– Горянка – это что? – спросил он, прожевав записку.
– Река. А «Сирень», где Доктор нас ждать будет, – озеро, – откликнулся Ходжа. – Раз он там, значит…
Он помолчал, окинув остальных заключенных цепким взглядом.
– Значит, на Горянке будут его бойцы.
Зажим немного успокоился и посмотрел на дремлющего Носа. Стекающая из его рта слюна образовала на выцветшей куртке бесформенное влажное пятно.
– Доктор – авторитет. Он нацарапал, чтобы мы шли вместе, – задумчиво произнес Зажим. – Я знаю вас всех. Кроме этого.
Он ткнул указательным пальцем на спящего зэка, и Ходжа скорчил гримасу.
– Да пес его знает. Я сам его второй раз вижу, он тут недавно. Сам знаешь, на днях новую партию с воли привезли… Слышал, что Нос у него погоняло, и все.
– На нем «браслеты». На единственном из нас, – указал Зажим.
Ходжа пожал плечами.
– Это одно из двух, – сказал он с всезнающим видом. – Либо он псих, либо беспредельщик. Что, по моему разумению, те же яйца, только в профиль.
Услышав последнюю фразу, Сава торопливо отсел от спящего зэка.
Ходжа окинул Носа внимательным взглядом.
– Только если бы он был каким-нибудь отморозком, об этом бы уже давно все знали, – добавил он.
– Значит, он стукнутый, – произнес Зажим, и прозвучало это не как вопрос, а как констатация непреложного факта.
– А, вспомнил. Вроде наши говорили, что он одному фраеру ухо хотел откусить, так ему зубы маленько повышибали, – неуверенно произнес Ходжа.
– Ухо откусить? – все так же задумчиво повторил Зажим. – Так на хера нам этот урод?
Ходжа снова пожал плечами.
– Доктору видней.
Он хотел сказать что-то еще, как внезапно раздался дрожащий голос Савы:
– Парни… Братва…
– Какие мы тебя братва, чушкан?! – осклабился Ходжа. – Лобковые вши тебе братва. Не тяни резину, ущербное. Выкладывай.
– Извините… – промямлил Сава. – Но… я никуда не пойду. Мне нельзя.
Ходжа желчно усмехнулся и сплюнул на пол вязко-темной слюной.
– Куда ты денешься, валенок.
Сава шмыгнул носом.
– Пожалуйста, Ходжа, послушай! У нас ничего не выгорит… У охраны оружие! При попытке бежать нас всех перестреляют! Вы бегите, а я останусь. И еще. Этот Нос…
– Захлопнись, тюфяк, – оборвал его зэк.
Тем временем Зажим медленно поднялся и направился к одиночной камере, представлявшей собой узкий прямоугольный короб, в уголовно-исполнительной системе именуемый «стакан».
– «Берегите то, что в стакане», – вполголоса повторил он слова из послания. Затем повернулся, глядя на уголовников. – Ходжа, ты помнишь, как было в маляве?
Зажим тихоньку стукнул по стальной поверхности камеры.
– По ходу, там никого нет. Разве что пара тараканов.
Несколько секунд он сосредоточенно прислушивался, затем покачал головой.
– Никого.
Он уже намеревался было сесть обратно на скамью, как внезапно внутри «стакана» раздался шорох.
Зажим остолбенел и, развернувшись, тупо уставился на одиночную камеру. Затем шагнул вперед и ударил ногой по стальной обшивке.
– Кто там?! – хрипло пролаял он.
Некоторое время ничего не происходило, и уголовник уже было решил, что странный звук ему померещился, как изнутри донесся протяжный стон.
– Какого хера? – прошептал Ходжа, меняясь в лице.

* * *

Первым нарушил молчание Митрич.
– Не по-божески это, – сказал он. – Бабу в железном ящике перевозить.
Конвоир недоуменно взглянул на напарника, затем рассмеялся.
– Хех, я и не въехал сначала… Думаю, какая баба, в каком ящике? Ты про ту шизанутую, что в «стакане»?
Водитель кивнул.
– Духота там жуткая, как в бане. И присесть негде, я видел, – сказал он. – Попробуй постоять так часа два. Притом что тебя внутри болтает, как дерьмо в проруби.
Охранник выпустил воздух сквозь плотно сжатые зубы.
– Да нет проблем, Митрич, – промолвил он, едва сдерживая раздражение. – Представь, что я ее выпущу к тем четырем утыркам. Как ты думаешь, сколько пройдет времени, прежде чем ее пустят по кругу? Прежде чем отымеют во все щели? А потом задушат, как собачонку?! Я думаю, минут пятнадцать. Это при хорошем раскладе. А потом еще мертвую каждый раза по два трахнет.
Митрич плотно сжал губы. Не мигая, он смотрел на дорогу, ускользающую вперед бесконечной серой лентой.
– Или ты хочешь, чтобы мы к себе ее сюда взяли? – насмешливо продолжал конвоир. – И нарушили инструкцию, о которой ты тут недавно вещал?
– Неправильно это, – упрямо сказал Митрич.
– Неправильно, – хмыкнул старлей, снова чихнув. – А если я тебе скажу, что эта баба натворила? Твое мнение поменяется?
– Да плевать. Баба есть баба. Она и так себя уже наказала, раз тут очутилась.
Водитель вздохнул.
– Эх ты, Митрич, – зевнул охранник, поправляя на коленях автомат. – Вся наша жизнь неправильная. Вот ты. Дожил до благородной седины, а простой водила. И наивный, как пацан. Как был Митричем, так и помрешь Митричем, все в добро и справедливость веришь. Словно малое дите в Деда Мороза.
– Верю, Слава. Представляешь? Помнишь старый мультфильм про старика с бабкой, к которым чудо-юдо домой пришло загадки загадывать? Что там говорилось? «Делай добро, бросай его в воду…» Вот я так и живу, и родных своих учу. Стараюсь зла никому не причинять. Никому не завидую. Так вот. А еще я умею радоваться жизни, причем каждому дню. А это многого стоит, Слава. Такие вот нехитрые правила. Соблюдай их, и будешь счастливым.
Старлей подавил зевок, безучастно глазея в окно. Ему было неинтересно слушать рассуждения пожилого напарника. Все эти сентиментальные сопли насчет добра и справедливости ничего не стоят, от них проку не больше, чем от пыльного гравия, по которому, шурша шинами, катился их автозак. Вот если бы ему начальство лишнюю премию выписало, тогда разговор о счастье можно было бы поддержать. А сидеть и радоваться каждому прожитому дню, как какой-нибудь гребаный кузнечик, – увольте.
Митрич взглянул в зеркало заднего вида.
– Что-то заметил? – полюбопытствовал конвоир.
– Нет. Просто вспомнил, как полгода назад из люка на крыше девять архаровцев сбежало.
– Было дело, – кивнул старлей. – Нас потом целый месяц в хвост и гриву дрючили. Но тогда у одного сидельца инструмент с собой был. Им он люк и вскрыл.
– Недавно читал в одной газете, как из питерских «Крестов» в восьмидесятых двое зэков улизнули, – поделился новостью Митрич. – Обвели вокруг пальца всю охрану. Контроль тогда был слабый, тюрьмы переполнены. Так эти урки из картона и красных ниток сделали поддельные ксивы следователей. Из журналов вырезали эти… как их… полиграфические изображения сотрудников. А из копий приговоров взяли печати. Эти хитрецы сшили из белых простыней докторские халаты. Переоделись в них и дошли до КПП. Там скинули их, показали через стекло свои самопальные ксивы и вышли наружу.
– Хитрожопые парни, – оценил конвоир. – А вообще, хорошо, что хоть без жертв.
– Вот именно.
– А ты вот, Митрич, к примеру, знаешь, что в некоторых странах Европы особо опасным заключенным читают лекции о всяких воздушных материях? Да еще платят за сеанс по 3 евро? И читают эти проповеди молодые девки?
– Ерунда! – не поверил водитель.
– Нет, это правда. Зачем я трепаться стану?
– Совсем эти европейцы чокнулись, – крякнул Митрич.
– Угу. А самое поганое, что как-то раз, на очередном сеансе, один громила, осужденный за убийство, буквально разорвал эту девчушку на части. А что ему? На пару дней изолировали от других, и все. Ему терять уже нечего. Толерасты, мать их. И так не знают, чем заняться, то парады гомосячьи проводят, то разрешают лесбиянкам детей усыновлять!
На скулах пожилого водителя заиграли желваки. Прошло несколько минут, прежде чем он снова подал голос:
– Знаешь, Слава, я еще начальству не говорил… Но этот год я дорабатываю и ухожу. У меня военная пенсия, есть свой дом, так что с голодухи не помру. Рыбалкой буду заниматься, огородом. Не хочу я больше эту мерзость развозить.
– Хозяин – барин, – только и ответил старлей, снова чихнув. – Может, оно и к лучшему. Я же вижу, не твое это…
До Горянки оставалось не более трех километров.

* * *

Внутри одиночной камеры происходило какое-то движение. После непродолжительного шороха раздался сильный удар. И вслед за этим – надрывно-хриплый крик.
Сава вздрогнул. Перекрестившись, он торопливо пересел в самый конец скамьи, его губы продолжали беспрестанно шевелиться.
– Мать моя в ластах, – растерянно пробормотал Ходжа. Нерешительно потоптавшись, он шагнул к одиночной камере. – Эй! Кто там в «стакане»?
Человек, находившийся в одиночке, на мгновение притих, затем глубоко вздохнул.
Зажим вытер тыльной стороной ладонью блестевший от пота лоб.
– Не нравится мне эта бодяга, – признался он.
Снова удар.
Нос, дремавший всю дорогу, встрепенулся. Его глубоко посаженные болотные глаза уставились на «стакан», в дверь которого изнутри кто-то исступленно колотил как руками, так и ногами.
– Зажим, наверняка уже скоро Горянка, – обеспокоенно заговорил Ходжа. – Чего делать будем?
Он встретился взглядом с уголовником.
– Я почем знаю, – раздраженно бросил Зажим. От духоты и нервного напряжения пот буквально градом катился по лицу и вискам зэка, и это еще больше взвинчивало его. – Че мы можем делать?! Сидеть ровно на задницах и ждать!
На лице Ходжи отобразилось неодобрение.
– Под сидячую жопу вода не течет, – буркнул он. – Не в наших интересах жвачку растягивать…
Зажим оскалился, гневно сверкнув глазами:
– Тогда иди и ломай «стакан», грамотей! Шибко умный, смотрю!
Ходжа обиженно выпятил нижнюю губу.
Между тем Нос слез со скамьи и, шаркая подошвами стоптанных туфель, не спеша направился к «стакану».
– Тебя здесь не хватало, – брезгливо сказал Ходжа.
Нос не обратил на уголовника никакого внимания. Пригнувшись, он неторопливо приблизил свое лицо к стальной поверхности камеры. Прикрыв веки, он принялся жадно принюхиваться, изо рта выглянул кончик языка. Шумно выдохнув воздух, он прошепелявил шепотом:
– Жентина.
Ходжа и Зажим переглянулись.
– Там что, баба? – уточнил Зажим.
Нос хихикнул:
– Не похоже, да? Но это она.
Глаза зэка тускло блеснули, словно монетки на дне мутной лужи, по лицу пробежала тень какого-то неизъяснимо-злобного веселья. Он огляделся по сторонам, словно его кто-то мог подслушать, и, понизив голос, доверительно сообщил:
– Жентины пахнут по-другому. Особенно когда текут. Вы понимаете, о чем я?
Ходжа схватил зэка за плечо:
– Вали обратно, картавый. От тебя тоже пахнет. Только не одеколоном, а дерьмом.
Щербатый рот Носа разъехался в стороны, как клоунская ухмылка. В следующую секунду он внезапно подался вперед и, вырвавшись из хватки Ходжи, нанес ему сильный удар в лицо обеими руками, сцепленными в «замок». Ходжа отпрянул назад, вскрикнув скорее от удивления, чем от боли. По его искаженному в гримасе лицу заструилась кровь – ребро наручника рассекло скулу.
– Ну все, Носяра… – прохрипел заключенный. Пальцами коснулся раны и неверяще посмотрел на кровь, при скудном искусственном освещении выглядевшей почти черной. – Хана тебе. Я сам вырву у…
Продолжить Ходжа не успел, согнувшись от удара ногой в живот. Не удержавшись, уголовник упал на колени, издав пронзительный вопль, в котором смешалась ярость и боль.
Сава тонко заверещал, закрыв лицо чумазыми руками. Со стороны могло показаться, что не по годам взрослый ребенок пытается избавиться от мучающего его кошмара.
Зажим оторопело глядел, как Нос спокойно обошел Ходжу и, вытянув вперед руки, прижал горло заключенного цепью, соединявшей наручники. В спину Ходжи он упер колено, начиная тянуть к себе извивающегося уголовника.
– Не надо, – плакал Сава, размазывая по отекшему лицу слезы. Смешиваясь с пылью, они превращались в липкие грязные разводы. – Перестаньте! Пожалуйста!
– Больфе никогда не обзывай меня, – проворковал Нос. – Договорились, дружок?
Ходжа хрипел, тщетно пытаясь сопротивляться, но движения его становились все слабее и слабее.
Стряхнув оцепенение, Зажим ринулся вперед. Нос поднял голову, но было уже поздно – в его лицо летел кулак. Губы зэка лопнули, как перезрелый помидор, изо рта хлынула кровь. Его руки дрогнули, ослабив давление. Размахнувшись, Зажим ударил снова, на этот раз в висок психа. Глаза Носа закатились, и он, потеряв сознание, сполз на пол.
– Вставай, – сказал Зажим Ходже.
Тот все еще не мог оправиться от столь внезапного нападения, продолжая сидеть, раздвинув ноги, и кашлять.
– Поднимайся! – прикрикнул Зажим.
– Надо… открыть «стакан», – отдышавшись, произнес Ходжа. Кое-как поднявшись, он ударил ногой бесчувственное тело Носа.
– Я ничего не буду открывать, – злобно отозвался Зажим. – Уйдем вдвоем. А эти шавки пусть сами выбираются.
Ходжа печально покачал головой:
– Я знаю Доктора. Если он хочет, чтобы мы шли вместе… то так и будет.
Он потер шею, на которой краснела ссадина от наручников Носа.
– Иначе он с тебя живого кожу снимет, – тихо добавил он.
Зажим выругался, и удары, доносившиеся из «стакана», внезапно стихли.
Сава продолжал плакать.

* * *

– Ты слышал? – Митрич озабоченно мотнул головой в сторону кузова, туда, где находились заключенные. – Вроде упало что-то.
– Может, и упало, – не стал спорить конвоир. – Да и хрен бы на это. А может, они попрыгать решили, размяться. Там все-таки скучновато, хе-хе.
Лицо немолодого водителя посерьезнело.
– Зря шутишь, – произнес он. – И вообще, напрасно ты с ними не поехал. Как бы беды не случилось.
Старлей закряхтел.
– Умеешь ты настроение испорить, Митрич, – проворчал он. – Ладно, притормози. Выйду, посмо…
Фразу закончить конвоир не успел, так как его перебил удивленный возглас водителя. Старлей перевел взгляд на дорогу, и глаза его расширились.
Прямо перед ними на дороге стоял человек, мужчина. Он стоял полубоком, в полной неподвижности, повернувшись левым плечом к несущемуся прямо на него грузовику.
Митрич с силой нажал на клаксон.
– Что за дебил?! – воскликнул старлей. – Твою мать!
Резко развернувшись, незнакомец молниеносным движением вскинул руки. Перед глазами изумленных конвоиров что-то мелькнуло, и в следущее мгновение раздался едва слышный хлопок. На лобовом стекле проклюнулась бесформенная вмятина, от которой во все стороны тут же расползлись трещины.
– Митрич! – в панике заорал старлей. – Дави его!
Он что-то еще крикнул, но тут же последовал второй хлопок, и стекло лопнуло, осыпав ошалевших мужчин стеклянным дождем. В Митрича что-то с силой ударило, вжав его в сиденье, и ему стоило громадных усилий удержать в руках рулевое колесо. Он хрипло выматерился, правое плечо онемело от боли. Автомобиль на полной скорости занесло влево, натужно заскрипели покрышки, с хрустом выбрасывая нагретый солнцем щебень. Вячеслав что-то кричал, пытаясь перехватить у водителя руль, но было поздно. Сила инерции задрала левые колеса машины, и пару секунд «ГАЗ» стоял ребром, словно раздумывая, не вернуться ли ему в исходное положение, затем восьмитонная махина с грохотом рухнула на бок.

– Слава!
Митрич с трудом разлепил веки, почему-то ставшие странно-липкими и тяжелыми. Провел левой рукой по лицу, посмотрел. Вся ладонь была красной от крови. Он потрогал лоб и стиснул зубы, когда его пальцы коснулись влажного обрывка кожи, который висел, словно тряпка.
Водитель попробовал пошевелить правой рукой и застонал. Конечность отчаянно стреляла болью, как воспаленный зубной нерв, в плече торчало что-то темно-продолговатое. Митрич скосил глаза, стараясь рассмотреть инородный предмет.
«Стрела. Твою мать, в нас стреляли».
Пахло пылью и бензином.
– Вот гадюка, – сквозь зубы произнес Митрич, вспомнив человека на дороге. Что это было?! Сумасшедший или… попытка отбить заключенных?
При мысли о зэках, находящихся внутри автозака, водитель почувствовал, как кожу обожгло колючим холодом.
Нужно обязательно проверить камеры. К тому же там в «стакане» – женщина…
Митрич повернул голову, и его взгляд наткнулся на напарника. Старлей был без сознания, из уголка рта струился извилистый ручеек крови.
– Слава! – снова позвал мужчина. Протянул руку, толкнув конвоира в плечо.
Безрезультатно, тот не приходил в себя.
«Нужно выбраться из кабины, – пронеслась у водителя мысль. – Так будет проще вытащить Славу».
– Нет, – прошептал он вслух. – Сначала объявить тревогу. Так… – Он вздохнул, словно оправдываясь перед самим собой. – Так положено… По инструкции.
Митрич вытер глаза и потянулся к приборной панели, где была вмонтирована «Незабудка». Красная кнопка, казалось, снисходительно подмигивала своим рубиновым глазом, намекая, что у Митрича кишка тонка воспользоваться ею.
Однако, прежде чем указательный палец пожилого водителя лег на тревожную кнопку, дверь над его головой внезапно распахнулась, и чьи-то жилистые крепкие руки обхватили его за подмышки, поднимая наверх, как мешок.
Все было настолько стремительно, что Митрич даже не успел испугаться. Через секунду его выволокли наружу и швырнули на гравий, ударив ногой в живот. Кашляя и задыхаясь, водитель встал на колени и задрал голову. Глаза слепил яркий солнечный свет, и он, щурясь, смотрел на высившегося над ним коренастого мужчину. На нем был выцветший, покрытый пылью камуфляж, руки в черных перчатках, на голове капюшон. На правом бедре висел массивный арбалет, притороченный к кожаному ремню.
«Пистолет».
Эта мысль забилась в мозгу водителя пойманной в силки птицей.
Достать «ПМ» и пристрелить чертового психа. 
– Ключи, – проговорил незнакомец. Его голос был низким и глухим, как если бы он разговаривал через толстый слой ваты.
– Что? Ключи? – машинально переспросил Митрич. Он потянулся к кобуре, поморщившись от боли в сломанной руке. Это не ускользнуло от мужчины в камуфляже, и он, вытянув руку, зажал в кулак лоскут кожи, свисающей с окровавленной головы водителя. Резко рванул на себя, обнажая рваную рану до самого носа. Митрич взвыл от боли, ему казалось, что его окунули лицом в кипящее масло.
Незнакомец швырнул кусок кожи на дорогу и отряхнул перчатки, всем своим видом показывая, что именно так следует сбрасывать соплю, прилипшую к пальцам после высмаркивания.
Митрич завороженно глядел на этот беспомощно-розовый клочок собственной плоти, на котором кое-где даже виднелись волосы. Совершенно некстати он подумал, что теперь у него на всю жизнь останется шрам.
– Ключи, – ровным голосом повторил мужчина.
Митрич непонимающе посмотрел на него и, тихо застонав, выпрямился. Его мутило и покачивало, как пьяного.
Незнакомец обхватил рукой стрелу, торчавшую из его плеча, и принялся вращать ее из стороны в сторону, расширяя рану. От новой вспышки невыносимой боли у Митрича потемнело в глазах, и он закричал.
– Ключи.
– У меня… нет, – выдохнул он, находясь в полуобморочном состоянии.
«Пистолет».
Митрич попробовал пошевелить пальцами простреленной руки, но едва ли ощущал свои движения – конечность болталась безжизненной плетью. Его правой руке явно не везло сегодня – похоже, кроме стрелы во время падения автозака он получил перелом.
С нарастающим ужасом водитель осознал, что вряд ли сможет расстегнуть кобуру. Во всяком случае, пальцами этой  руки.
– У кого ключи? – осведомился незнакомец, оставив в покое стрелу. Кивнул в сторону кабины, где находился до сих пор не пришедший в себя Вячеслав. – У него?
Митрич ничего не ответил. Тяжело дыша, он протянул левую руку к кобуре, начав возиться с застежкой. Он скрипел зубами и матерился, одновременно вспоминая молитвы и мысленно уговаривая кобуру быть послушной, но застежка, как назло, почему-то наотрез отказывалась подчиняться.
Мужчина в камуфляже покачал головой и, нагнувшись, поднял с дороги крупный камень.
Водитель невидяще глядел на него, плотно сжав губы. Весь мир для него сузился до маленькой кожаной застежки каплеообразной формы, которая ни в какую не желала открывать крышку кобуры. Кровь из разорванного лица заливала шею и грудь, пропитывая служебную рубашку.
Незнакомец размахнулся.
Митрич попытался увернуться, но не успел. После первого удара колени его подогнулись, и он упал на щебенку, прямо изуродованным лицом на острые камни. Водитель был еще жив, хоть и потерял сознание. Камень опустился на его голову еще раз, хрустнул череп. Митрич вздрогнул, пальцы его с силой сжались до белизны в костяшках, по телу пошли конвульсии.
Он перестал дышать на пятом ударе, но «камуфляжник» продолжал с остервенелой сосредоточенностью поднимать и опускать камень, превращая голову уже мертвого водителя в багровую кашу.
Наконец он выпрямился. Небрежно бросил черный от крови камень в пыль, после чего, нагнувшись к трупу, открыл кобуру водителя и извлек наружу пистолет. Засунув его за пояс, он поднялся в кабину.
Первым делом он нашел и вытащил автомат, застрявший между сиденьем и бесчувственным телом старшего лейтенанта. Бросив «калашников» на дорогу, незнакомец снял перчатку и, затаив дыхание, пощупал пульс на шее тучного конвоира. Он был жив. И у него были ключи от камеры автозака.
«Камуфляжник» критически огляделся по сторонам, прикинув, что провести полноценный обыск охранника не представляется возможным. Ворочать в тесной кабине эту заплывшую жиром тушу у него не было ни времени, ни желания.
Чертыхнувшись, он все же попытался приподнять тело старлея, но после минуты напряженных усилий оставил эти бесплодные попытки. Мало того, что второй конвоир был вдвое тяжелее водителя, похоже, его ноги были зажаты сломанным креслом.
Мужчина снова обвел кабину холодным взглядом.
Времени было чрезвычайно мало. В любую секунду на дороге мог показаться посторонний свидетель.
Он вновь надел перчатку. Склонившись над телом охранника, нажал пальцами на глазные яблоки. Старлей застонал.
– Просыпайся, – спокойно произнес незнакомец, принимаясь хлестать мужчину по лицу. Из носа конвоира показалась кровь, и он, вскрикнув, разлепил веки.
– Ты… ты… кто ты? Какого лешего?!
– Ключи, – потребовал «камуфляжник».
– Тебе крышка, – хрипло проговорил старлей. – У тебя ничего не выйдет!
Незнакомец стиснул его массивную шею пальцами, и глаза Вячеслава выпучились, вылезая из орбит.
– Ключи.
Когда лицо охранника стало багроветь и он захрипел, мужчина ослабил хватку.
– У тебя три секунды, – произнес «камуфляжник», пока Вячеслав задыхался от кашля. Когда приступ прошел, он чихнул, выпуская изо рта розоватое облачко крови, после чего выдавил:
– Подожди… Сейчас.
Незнакомец кивнул, отодвинувшись.
Из кузова автозака неожиданно послышался какой-то шум, потом кто-то истошно закричал.
«Камуфляжник» инстинктивно повернул голову в сторону звуков, а когда взглянул на прижатого сиденьем конвоира, увидел наставленное в него дуло «ПМ».
– Сиди на месте… мразь, – прошипел Вячеслав. Рука его тряслась, и табельный пистолет ходил ходуном, словно весил несколько килограммов.
Незнакомец вздохнул, начиная пятиться назад. Его черные змеиные глаза не мигая следили за охранником.
– Стой! – закричал старлей, и в голосе раненого конвоира сквозила паника. – Стой, кому сказал! Убью!
Он попытался нажать на спусковой крючок, но тот не шелохнулся.
«Забыл снять с предохранителя», – сверкнула в мозгу запоздалая мысль.
Большой палец руки лихорадочно опустил рычажок в нужное положение. Между тем незнакомец почти вылез из кабины.
– Стой!! – завопил Вячеслав и выстрелил. Пуля попала в крышу грузовика.
Мужчина в камуфляже исчез.
– Митрич! – без особой надежды позвал водитель. Ему никто не ответил.
«Этот ненормальный убил твоего Митрича», –  прошелестел кто-то у самого уха конвоира.
Вячеслав торопливо заворочался, пытаясь вытащить ноги из-под кресла. Изо всех сил напрягая мышцы и превозмогая жалящую боль, он сантиметр за сантиметром высвобождал придавленные конечности. Еще немного… Ему бы только дотянуться до приборной доски… и нажать кнопку…

Спрыгнув вниз, «камуфляжник» быстро скинул с плеч небольшой рюкзак и, расстегнув его, достал бутылку из плотного пластика с конусообразной насадкой. Открыв колпачок, он вплотную приблизился к открытой кабине и, вытянув вперед руки, стиснул пальцами бутылку. Из отверстия тут же ударила тугая струя, распространяя в жарком воздухе резкий запах бензина.
– Пись-пись-пись, – не меняя выражения лица, просюсюкал незнакомец.
Спустя мгновение из кабины раздался разъяренный вопль.
– Я пристрелю тебя! – орал старлей. – Вышибу мозги! Засуну ствол тебе в задницу и продырявлю насквозь, до самой башки!!! Слышишь?! Прекрати, ублюдок!! Сюда уже едет наряд спецназа! Я успел дать сигнал, понял?!
Струя едкой горючей смеси попала ему на лицо, и конвоир отчаянно заморгал глазами, которые нещадно защипало.
– Ключ, – раздался снаружи невозмутимый голос. – Или я сожгу тебя.
– Ублюдок! – вырвалось у Вячеслава.
Он задергался, словно пойманная в сети щука, но попытки освободиться из плена были бесполезны – своими резкими движениями конвоир лишь причинил своим зажатым, словно в тиски, ногам дополнительную боль. От неимоверного напряжения сосуды на его глазах полопались, заливая белки кровью, из-за колотящегося в оголтело-безумном ритме сердца грудь ходила ходуном, а виски сдавило стальным обручем.
«Не надо. Пожалуйста, не убивай меня».
Эти слова уже были готовы сорваться с окровавленных губ старлея, но перед глазами замаячило ледяное выражение лица «камуфляжника», и он угрюмо стиснул зубы. Так, что заныла челюсть. Этот отморозок собственную мать сожжет заживо и не моргнет.
«Тогда ты умрешь в мучениях,  – снова заговорил внутренний голос. – Отдай. Отдай ему эти дурацкие ключи. Он не будет тебя сжигать. Ведь если он подожжет кабину, может загореться кузов. А ему нужно то, что внутри…» 
Вячеслав провел кончиком языка по губам, с омерзением ощущая привкус бензина. Но проскользнувшая в закоулках мозга мысль немного воодушевила его и придала уверенность.
Будь что будет. И потом, когда начнется разбор полетов, он всегда может сказать, что ключи у него забрали, пока он был без сознания.
«Если доживешь до этого разбора, дружок», – хихикнул внутренний голос, и старлей поежился.
С трудом просунув руку в карман, он извлек наружу связку ключей и, вздохнув, швырнул ее в открытую дверь. Теперь от него уже ничего не зависит.
– Вот и славно, – тихо проговорил незнакомец. Он подобрал ключи, отряхнул их от пыли. Затем из кармана брюк выудил коробок с охотничьими спичками, достал одну, ловко чиркнул о терку. С тихим шипением на спичечной головке расцвело ярко-оранжевое пламя.
– Вы нам ключи, мы вам тепло, – обронил «камуфляжник», бросая горящую спичку в кабину. – Равноценный бартер.
Последовавший за этим звук «фуууух» заглушил преисполненный ужаса крик конвоира. Пламя вспыхнуло мгновенно, превращая кабину автозака в котел ада.
Вячеслав напрасно пытался сбить огонь. Взметнувшиеся ярко-оранжевые языки пламени с жадностью вгрызались во все подряд, не делая разницы между живым или неживым, между человеческой плотью или бездушным креслом. Палец старлея непроизвольно нажал на спусковой крючок, и пистолет дважды выстрелил. Сразу после этого он выронил табельное оружие, продолжая кричать.
Волосы на его голове вспыхнули, как сухая солома, и, затрещав, сгорели в одно мгновение. Пылающая одежда, потемнев, быстро превратилась в серые хлопья, которые вплавливались в пузырящуюся кожу. Мужчина поджаривался заживо, как в печке. Издав животный вой, Вячеслав забился в агонии, но вскоре застыл, беспомощно раскинув в стороны скрюченные руки.

* * *

Как только автозак перевернулся, Зажима охватил беспримесно-дикий, ни с чем не сравнимый страх, хотя внутренне зэк готовил себя к любому непредвиденному повороту событий. Потеряв равновесие, он грузно свалился вниз, больно ударившись рукой о скамейку, но даже в те тысячные доли секунды, когда пол уходил из-под ног зэка, наверх, словно мутный пузырь, всплыла леденящая кровь мысль: «Горянка».
Да, Горянка. Чертова река, у которой, если верить маляве Доктора, все и должно было произойти.
«Ни хрена он не сделал, этот Доктор». 
Ну, может, он взорвал колесо автозака, и теперь эта огроменная махина катится вниз, словно ржавая консервная банка, если по ней наподдать ногой, катится прямо в речку, в ее темную и холодную глубину, где нет ни воли, ни света, ни солнца, ни вообще ничего. Есть лишь глупые рыбы с выпученными глазами, которые только и умеют, что жрать водоросли, пускать пузыри и плямкать своими дурацкими губами…
От этой мысли Зажима пронизал такой всепоглощающий ужас, что из его глотки вырвался истошный вопль. Впрочем, он не был исключением – кричали все.
Все, кроме Носа. Слегка выступившая бледность на его отталкивающем лице, пожалуй, была единственным внешним изменением в уголовнике. Хрюкнув, он подтянул к себе ноги, сжавшись в клубок. Затаив дыхание, Нос неотрывно смотрел куда-то в стену, будто перед ним был не матово-серый лист стали, а телевизор, по которому транслировали его любимый фильм. Закованные в наручники руки он держал перед собой, словно в молитве.
Время шло, а грузовик не двигался. И судя по всему, он все еще оставался на суше, и на душе Зажима отлегло.
Он медленно поднялся, ощупывая ушибленный при падении локоть. Ходжа вполголоса матерился, смахивая кровь, сочившуюся из рассеченной брови. Собственно, он больше размазывал ее по лицу, нежели вытирал.
Сава, жалобно подвывая, как побитый пес, ползал на карачках в поисках слетевших очков.
В «стакане» было тихо.
– Похоже, Доктора работа, – наконец произнес Ходжа, и в его голосе ощущался благоговейный трепет. Спотыкаясь, он шагнул к люку, который в результате падения автомобиля теперь располагался сбоку. Подергал на себя.
Снаружи раздался крик мужчины, и Ходжа вздрогнул, инстинктивно отступив назад.
Крик повторился, затем воцарилась тишина.
Зажим перехватил напряженный взгляд Ходжи.
– Охрану кончают, – прошептал Зажим, и от осознания этой мысли уголовник внезапно испытал нескрываемое злорадство.
«Получите, суки драные. Наше вам с кисточкой…» – мысленно произнес он.
Саве наконец удалось обнаружить свои очки, и он торопливо нацепил их на нос. Одно стекло было треснуто, из-за чего левый глаз заключенного словно рассекли надвое ланцетом. Зэк тихо всхлипнул.
– Закройся, – бросил злобно Зажим, прислушиваясь к тому, что происходило снаружи.
Некоторое время слышалась невнятная возня, затем прозвучал выстрел.
Сава пригнулся, закрыв лицо ладонями.
– Мать моя на роликах, – выдохнул Ходжа. – Шмалять начали.
Из кабины автозака вновь донесся озлобленный крик.
– Я не хочу… – вдруг пробубнил Сава, убирая руки от лица. Он нервно облизнул губы. – Пусть все поскорее закончится. Мы…
Зажим, ни слова не говоря, навис над рыхлым зэком и с силой ударил его по уху. Сава взвизгнул, сжавшись в комок. Громадный, бесформенный, дурно пахнущий комок.
– Закройся, конь бздиловатый, – с налившимися кровью глазами процедил Зажим. – Или задушу.
Сава понуро опустил голову, обхватив сальные волосы руками. Он затрясся, когда из кабины снова стали раздаваться крики, на этот раз они звучали куда громче, чем прежде, и они были пронизаны неподдельным ужасом. Хлестко, друг за другом прогремели еще два выстрела, и крик перешел в надрывные хрипы.
– Зажим… – начал было Ходжа, но уголовник обжег его испепеляющим взглядом, прижав к своим губам палец.
Тягучими, клейкими каплями потянулись секунды. Кричащий снаружи человек затих, и одновременно с этим в камеру начали просачиваться тонкие струйки дыма.
– Горим. Колымага горит, Зажим! – запаниковал Ходжа. Он метнулся к стальной двери и затряс решетку: – Эй, кто там есть! Открывайте, шоб вас!! Тут дым, щас все сгорим к едрене фене!!
У люка кто-то завозился, затем громко щелкнуло, и крышка приоткрылась. В образовавшуюся щель тут же скользнул солнечный лучик, уткнувшись в лицо Савы. Зэк с шумом втянул в себя воздух, зачарованно глазея на мельчайшие ворсинки, которые, попав под свет луча, вальяжно плавали в спертом воздухе.
Крышка люка отодвинулась еще больше, мелькнул темный силуэт человека, и внутрь с лязгом упала связка ключей.
Ходжа издал радостный возглас и коршуном кинулся к ним.
– Ай-ля-ля! Валим, быстро!
Он толкнул ногой крышку люка, распахивая его настежь. И тут же замер на месте, словно наткнувшись на невидимую стену.
– Ты че? Че забуксовал?! – сдвинул брови Зажим.
Ходжа повернулся:
– Открывай «стакан», Зажим. Все, как в маляве написано.
Зажим метнул колючий взгляд в сторону одиночной камеры.
– А если…
– Нет, – замотал головой Ходжа. – Я не хочу под нож Доктора ложиться. Он ведь без башни. Ты хочешь? Я – нет. Помнишь, что он с Чебуреком сделал?! Его потом по частям хоронили.
Зажим с трудом сглотнул застрявший в глотке комок. То, что сотворили с Чебуреком, который посмел ослушаться Доктора, он помнил хорошо – несчастного привязали конечностями к четырем машинам, как в старину к лошадям, и разорвали.
– Надо идти всем вместе, – подытожил Ходжа.
Зажим, помедлив, с неохотой приблизился к «стакану». Глаза остановились на луже, образовавшейся на полу. Сквозь щели одиночной камеры продолжали падать капли. Изнутри было слышно, как кто-то хрипло дышит.
«Обоссалась, шлюха», – промелькнула у Зажима мысль, и отчего-то этот факт вызвал у него легкое возбуждение. Выбрав из связки ключей нужный, он сунул его в скважину.
Ходжа подошел к Носу:
– Вставай. Быстро! Идешь с нами.
Нос, звякнув наручниками, послушно поднялся на ноги. Его нижняя губа оттопырилась, десна блестела от скопившейся слюны. Глаза затуманены пленкой, словно он находился под воздействием наркотиков.
– Не вздумай шутить, утырок, – предупредил с угрозой Ходжа. Нос пялился на зэка с идиотской улыбкой, словно того вообще не существовало. С таким же успехом Ходжа мог что-то втолковывать скамейке, вмонтированной в пол автозака.
Между тем Зажим дважды повернул ключ, и стальная дверь «стакана» со скрипом отворилась. Зэка обдало духотой и прелой смесью из женского пота и мочи. Сквозь спутанные темные волосы на Зажима, моргая, безмолвно таращились распахнутые глаза.
– Вылазь, – скомандовал Зажим. Женщина не шевелилась, и тогда он протянул руку, бесцеремонно схватив ее за волосы. Рванул на себя, и незнакомка взвизгнула, ударившись головой о боковую стенку «стакана». На ней была мокрая от мочи серая юбка, засаленная блузка. Руки зэчки нервно мяли хлопчатобумажную косынку.
– У меня нет времени возиться с тобой, кобыла, – пропыхтел Зажим, выволакивая женщину наружу. Наклонившись к ней, зашептал прямо в ухо:
– Или ты идешь с нами, или останешься здесь. Только дохлой. Живой я тебя не оставлю.
Несколько секунд осужденная затравленно смотрела на Зажима, затем торопливо кивнула.
– Выходим, – приказал зэк. Сощурившись, он помахал в воздухе рукой, разгоняя струящийся сквозь щели дым.
– А ты чего расселся, мудило жирное? – рявкнул Ходжа, глядя на Саву. Грузный уголовник, кашляя, умоляюще сложил руки.
– Парни… – жалобно захныкал он. – Мужики, ну не надо…
– Мужики лес валят, – скривился Ходжа. – Встал, ущербное! Пошевеливайся! И так дышать нечем, кабина горит! Не ссы, Макар, я сам боюсь, хе-хе!
Сава снова заплакал, и женщина с удивлением повернула нечесаную голову в его сторону.
– Пожалуйста… У меня УДО… – взвыл Сава. – Я не могу… не скажу ничего, сукой буду!!! Мне же к сроку потом еще «пятерку» добавят!
Зажим грубо толкнул женщину к открытому люку. Едва удержавшись на ногах, она покорно засеменила к выходу и, пригнувшись, начала выбираться из автозака.
– Ходжа, проследи за ней, – бросил Зажим, и зэк, понятливо кивнув, схватил за локоть Носа.
– Пошли, шнобель, – ухмыльнулся он. Нос засмеялся, показав уголовнику грязно-серый язык.
Когда они тоже вылезли наружу, Зажим присел на корточки перед задыхающимся от кашля Савой.
– Не пойдешь? Тогда я закрою тебя здесь.
Сава ошеломленно поднял на уголовника глаза.
– Что?..
– То, валенок. И ты поджаришься, как кусок свинины. Жирной свинины, – подчеркнул Зажим.
– Зажим… ну зачем ты так? Вы можете просто уйти, а я выйду наружу и останусь тут! – выкрикнул Сава. – Притворюсь, что меня башкой шарахнуло и я ничего не помню!
Зажим покачал головой:
– Не катит, жирдяй. Или с нами, или ногами вперед, к бородатому старику на небо. А может, к черту. Я не собираюсь вставать у Доктора поперек дороги из-за такого мешка с дерьмом, как ты.
– Нас убьют, – шмыгнул носом Сава, и по его обвисло-грязным щекам потекли слезы, чертя светлые дорожки по чумазой коже.
Зажим поднялся на ноги.
– Когда твоя толстая жопа будет шкварчать, как сало на сковородке, ты вспомнишь мои слова, – сказал уголовник, кашляя. Закрыв рот рукавом, он стал вылезать из грузовика. – Пиши письма, валенок.
Сава в немом ступоре смотрел, как зэк постепенно исчезал в проеме люка, затем его прорвало, словно застарелый гнойник:
– Нет! Постой, Зажим!! Я с вами!!
Ничего не услышав в ответ, он торопливо пополз к выходу и высунулся наружу. В глаза мгновенно ударил солнечный свет, и он непроизвольно зажмурился. Открыв глаза, заелозил, проталкивая свое полное тело через отверстие.
– Хе-хе, Винни-Пух объявился! – заулюлюкал Ходжа. Он быстро обыскал труп водителя, рассовывая по карманам нехитрую добычу: триста рублей и зажигалку. – А мы каталися на бронекатере… Перевернулися к едроне матери… – гнусаво запел он. – Залупа синяя переливается… А раки красные за хер кусаю…
– Заткнись, – оборвал его Зажим, напряженно озираясь по сторонам. – Где… все?
– Тут никого нет, – ответил Ходжа, морща нос. – Видать, наши в чащу ушли.
Зажим посмотрел на Саву, который все никак не мог выбраться наружу. Его круглое, мясистое лицо в грязных разводах приняло испуганно-плаксивое выражение.
– Давай быстрей! – заорал уголовник, теряя терпение.
Сава прикусил губу. Клубы едкого дыма от горящей кабины, которые сухой ветер швырял ему в лицо рваными клочьями, приводил зэка в неописуемый ужас. Набрав в легкие воздуха, он, упершись руками в основание люка, изо всех сил рванулся вперед. Затрещала тюремная куртка, кожу обожгла боль, но дело сдвинулось с мертвой точки, и, наконец, мужчине удалось полностью выкарабкаться наружу.
Поднявшись на ноги, он с ужасом уставился на труп водителя-конвоира. Вместо головы – влажно-красный блин с белыми вкраплениями. Когда до сознания Савы дошло, что это не что иное, как осколки черепа, его внутренности скрутили спазмы.
Заметив это, Зажим усмехнулся. Шагнув вперед, он с силой ударил носком ботинка в бок Митрича. Тело мертвеца неохотно колыхнулось.
– Нечего глазеть, – сплюнул Зажим и, еще раз оглядевшись по сторонам, приказал:
– Быстро в лес.
Сава отвел взор, его всего мутило, и ему стоило громадных усилий не вывернуть свой желудок наизнанку. Неуклюже перебирая толстыми, как колонны, ногами, он кинулся к зеленеющей листве. Ходжа тащил женщину, вызволенную из одиночной камеры. Поначалу заключенная пыталась робко сопротивляться, но Ходжа отвесил ей хлесткую пощечину, и та притихла.
Нос брел рядом, глядя себе под ноги.
Прежде чем скрыться в лесу, Зажим, словно вспомнив о чем-то, резко обернулся. Зрелище пылающей кабины автозака завораживало.
«Я мог бы смотреть на это целую вечность», – внезапно подумал уголовник, и уголки его губ, тонких, как сложенные лезвия, непроизвольно разъехались в стороны. Зэк улыбался, но улыбка эта была мстительно-злобная.
Почерневшая кабина автозака пылала яростным факелом; со стороны создавалось впечатление, будто она даже уменьшилась в размере, прогнувшись и съежившись. Огонь быстро перекинулся на кузов грузовика, от задранного вверх переднего колеса в воздух столбом поднимался черный смрад. Пожираемый языками пламени грузовой автомобиль напоминал издыхающего мастодонта, которого сразила молния.
– Хер вам на рыло! – крикнул Зажим, потрясая в воздухе сжатым кулаком. Глаза его сверкали триумфальным огнем, ноздри раздувались, как у зверя, одержавшего победу над соперником. – И залупу на воротник! Так вот!
С этими словами он исчез из виду. Едва колыхнулась ветка, смутное напоминание о том, что секунду назад тут стоял человек, и все.

* * *

Спустя несколько минут стало ясно, что в лесу их никто не ждал.
– Ну?! Где они?! Где люди Доктора? – злился Зажим, бестолково мечась из стороны в сторону. – Что за гребаные кошки-мышки?!
Его правое веко снова дергалось в нервном тике, а пальцы постоянно сжимались и разжимались, будто он разрабатывал кисти с помощью невидимых эспандеров. Казалось, первому попавшемуся под руку он не задумываясь свернет шею.
– Не кипишуй раньше времени, Зажим, – успокаивающе проговорил Ходжа. – Уйдем подальше от дороги. Скоро сюда легавых понаедет с псами, а те специально натасканы на нашего брата… Тогда нам точно хана!
– Куда уйдем?! Лес большой! – выкрикнул Зажим. – Куда? Направо? Налево? Говори, ты же знаешь эти края! Где это озеро, как там его…
– Сиреневое, – подсказал Ходжа.
– Ну?!
– Домой, – неожиданно раздался глухой голос. Все обернулись. Пошатнувшись, женщина осторожно дотронулась пальцами до ствола березы. Рука была в царапинах, с бугрящимися венами, ногти грязные, неровно постриженные.
– Домой? – переспросил Зажим. Он придвинулся к заключенной, смахнув сальные волосы, закрывающие ее лицо. Неприязненно скорчился, опустив взгляд на ее юбку, влажную от мочи.
Лицо женщины было бледным и отталкивающим, рот приоткрыт, как у слабоумной, на носу зрел прыщ. Рыбьи глаза тупо уставились в крошечного жучка, который торопливо полз по стволу дерева, спеша по своим жучиным делам, и в этих тусклых кукольных глазах жизни было ровно столько, сколько в давно потухших углях.
– Домой, – безучастно повторила женщина, даже не удостоив взглядом Зажима.
– Мать моя на коньках, – проворчал Ходжа. – Свел Бог с дурой сумасшедшей.
Он ущипнул зэчку за грудь, но она лишь вяло отвела руку уголовника. Ходжа плотоядно улыбнулся.
– Говорят, психички такие сладкие в постельке, – хихикнул он. – Фигурка-то у тебя ничего! А вот рожей не вышла, только фраеров в подворотне пугать!
– Домой, – в третий раз произнесла женщина и вдруг, развернувшись, посмотрела Зажиму прямо в глаза. – Отпусти.
Зажим усмехнулся. Глядя на стоявшую перед ним зэчку, он вновь испытал то странно-волнительное возбуждение, которое нахлынуло на него там, в чреве автозака, когда он стоял перед «стаканом» с ключами в руках.
«У нее сочное тело. Тело зрелой самки», – пронеслась у него мысль.
Да, судя по всему, баба явно не дружит с башкой, и мозги у нее наверняка давно скисли, как забытый на подоконнике борщ, но разве это так важно? Сейчас и здесь?
Зажим почему-то подумал о рыбе. Да-да.
О сушеной рыбе. 
О вобле, у которой со временем слегка подпортилась голова (как говорится в известной поговорке), а из жабер уже явственно ощущается душок. Но если закрыть глаза на подобные мелочи, то в целом рыбка даже вполне ничего, как раз под пиво. Оторвать голову, и вобла готова к употреблению, а о неприятном запахе можно забыть. Как и о том голимом автозаке, в который люди Доктора пустили «красного петуха»…
– Закрой хлебало и слушайся меня. Усекла? – спросил он, в упор глядя на женщину.
Беглый зэк хотел прибавить что-то еще, но, к всеобщему изумлению, женщина сделала то, что от нее ожидалось меньше всего, – она плюнула в Зажима.
Все замерли, лишь Нос снисходительно улыбнулся.
Несколько секунд Зажим ошеломленно безмолвствовал, затем, хрипло выдохнув, ударил заключенную. Жесткий кулак пришелся в рот, расплющивая губы. Хрустнул выбитый зуб, и женщина упала на куст, при этом даже не вскрикнув. Сунула в рот загрубевшие пальцы и, вынув отколовшийся зуб, зажала его в кулаке.
– Дура, – бросил Зажим, наматывая на кулак волосы зэчки. Ее голова болталась, как надетая на палку картонная коробка.
– Не надо, – пискнул Сава. – Пожалуйста!
Приблизив к женщине свое багровое от бешенства лицо, Зажим предупредил:
– Еще так сделаешь, вырву ноги. Будешь ползти на руках.
– Зажим… – начал Ходжа, но, наткнувшись на ледяной взгляд уголовника, прикусил язык.
– Мне плевать, зачем вы нужны Доктору. За то, что он вызволил меня, я сам с ним рассчитаюсь, это мой головняк, – цедя слова, пояснил Зажим. – Но если хоть какая-то шваль из вас будет мне мешать, я закопаю ее живьем.
Он вытер плевок с лица и брезгливо размазал его по грязным волосам женщины.
– Вставай, шлюха.
Женщина медленно выпрямилась. От удара ее нижняя губа мгновенно вздулась, подбородок блестел от крови, но она, казалось, совершенно не обращала на это внимания. Изо рта выскользнул язык, торопливо слизывая кровь. Рот растянулся в идиотской гримасе, безжизненной и холодной.
Зажим брезгливо смотрел на нее.
– Эй, смотрите! – послышался дрожащий голос Савы. Он стоял перед старой сосной, пристально разглядывая свежую зарубку. Ходжа метнулся к зэку, коснулся рукой желтоватого среза. Понюхал пальцы, испачканные древесной крошкой.
– Совсем недавняя, – определил он, отряхивая ладонь. Повернулся к Зажиму:
– Надо идти. И это, как его…
– Что «это»? – резко спросил Зажим, не выпуская из пальцев волосы уголовницы. Ходжа указал на кровь, которая продолжала сочиться из разбитой губы женщины.
– Ни к чему нам лишние следы. Ни кровь, ни сопли, ни ссанье. Собаки враз все учуют.
Приблизившись к зэчке, он подмигнул ей.
– А если что, бить можно в живот. На теле много мест, где кулак не оставляет следов. Да, цыпа?
Ухмылка на лице заключенной стала еще шире.
«То ли издевается, то ли и вправду конченая дура», – подумалось Зажиму, и в какой-то миг ему, матерому уголовнику-рецидивисту, убийце, стало неуютно. Он разжал пальцы, высвобождая сальные волосы женщины. У него возникло ощущение, что он смотрит на старую, облепленную паутиной дверь в заброшенном подвале, сквозь щели которой тянет стылым холодом. Что там, за этой дверью?
И вообще, кто эта ненормальная? Куда ее везли вместе с ними в «стакане»?!
Впрочем, сейчас времени для допроса не было. Возможно, он получит ответы на эти вопросы. Зажим не без труда заставил себя отвести от нее взгляд.
– И все равно я не въезжаю, – угрюмо сказал он. – Почему тот, кто за нас впрягся, сбежал? Почему не дождались нас?
Ходжа пожал плечами:
– Значит, свой интерес был. Может, пацаны светиться не хотели перед нами. Доктор же написал в маляве: «Жду возле Сирени». Все, баста. Айда, шевелим булками.
С этими словами он пихнул в бок Носа.
Мутные глаза-монетки зэка замерцали. Словно припустил дождь, и вода в луже, на дне которой лежали эти самые монетки, слегка очистилась.
– Снимите это, – мягко сказал он, поднимая закованные в наручники руки. – Мне неудобно в них идти.
– Да щас, разбежался! – заржал Ходжа. – Может, еще массаж сделать? Внутренний?
Нос терпеливо ждал, не убирая руки, и Ходжа влепил ему подзатыльник. Только после этого, недовольно поведя плечом, Нос зашагал в чащу.
Зажим развернулся к женщине:
– Пойдешь сама или мне выбить тебе еще один зуб?
Не дождавшись ответа, он схватил заключенную за плечо и сильно сжал его. Несчастная вскрикнула, и Зажим с удовлетворением кивнул.
– Вот и хорошо. Учись быть послушной.
Женщина зашаркала ботинками со стоптанными каблуками, шелестя травой.
– А ты что встал, валенок? – прикрикнул Зажим, глядя на замершего Саву.
Толстый зэк отвел взгляд. В его глазах стояли слезы, и он не хотел, чтобы уголовник это видел.

* * *

Через полчаса они нашли еще одну зарубку. Ходжа долго и придирчиво разглядывал рубец на стволе тополя, потом, зачерпнув горсть земли, густо замазал его.
– Если собака возьмет след, это не поможет, – осмелился высказать свое мнение Сава. – Тем более земля скоро высохнет и…
– Если бы у бабушки были бы рога, она бы стала трамваем, – не дал ему договорить Ходжа. Он отошел на пару метров, критически разглядывая результат своей работы.
– На вкус дерьмо, но мажется хорошо, – пробормотал он. – Ну хоть как-то замаскировали. Ладно. Передохнем три минуты и дальше.
Он посмотрел на Зажима, который появился из-за кустов, застегивая ширинку. На материи старых брюк в паховой области темнело влажное пятнышко. Зэк окинул мрачным взором тополь, задержав взгляд на лепешке грязи.
– И долго нам так шарахаться? – недовольно поинтересовался он. Шлепнул дубовой ладонью по шее, убив присосавшегося комара. На блестевшей от пота коже с чумазыми разводами остался ярко-красный кружок. – Глотка пересохла, пить хочу.
– Да и я бы сейчас кваску навернул, – вторил ему Ходжа, нервно облизнув сухие губы. – А еще лучше пивасика.
– Хрена с два тебе тут пивасик обломится, – сдвинул брови Зажим. – Я, может, тоже хочу булочку с маком да девочку раком!
– Хм… булочки тут не вижу, а баба есть, – сально улыбнулся Ходжа, показывая на женщину. Зажим брезгливо скривил губы:
– Не в моем вкусе. Эх, хоть бы ручей какой попался!
Сава вздохнул, пробубнив что-то невнятное.
– Че ты там пукнул, ущербное? – окликнул его Ходжа.
Сава откашлялся и поправил очки.
– Я хотел сказать, что если поблизости нет водоема, нужно поискать низины или холмы… У… в общем, у подножий часто можно найти воду. Также можно выкопать ямку…
Зэк говорил сбивчиво и нерешительно, словно заранее был уверен, что его слова не будут приняты во внимание.
– И еще… В крайнем случае можно использовать обычную траву. Положить ее в пакет, завязать узлом и положить на солнце. Из-за солнечных лучей в пакете появится влага. Понимаете? Пакет также можно завязать на листьях дере…
– Валенок, у тебя что, есть пакет? – прервал его Зажим.
Сава замотал головой.
– Тогда не хрен трепать помелом, – заключил уголовник. – Иди копай яму.
– Яму? – растерянно повторил Сава и, словно ища поддержки, повернул голову к женщине, но едва ли она слушала их разговор. После того как Зажим ударил ее, она вообще не проявляла какого-либо интереса к происходящему, равнодушно пялясь куда-то в чащу.
– Конечно, яму. Сам сказал, в яме вода, – вмешался Ходжа. – Я тоже по «ящику» видел. Там арабы заставляли верблюдов в пустыне воду искать, и те рылами песок разгребали.
– Да, но… даже если мы найдем на дне ямы воду, ее нужно очистить, – торопливо проговорил Сава. – Воду нужно хорошенько прокипятить. Мы же не будем разжигать сейчас костер, когда нас наверняка уже начали искать?
– Знаешь, толстяк, вот гляжу я на твою хитрую рожу и думаю, что больше всего ты хочешь, чтобы нас нашли, – сквозь зубы произнес Зажим.
Сава раздражал его, и он даже не пытался скрывать своего отношения к неопрятному грузному зэку.
Плечи Савы сгорбились, и он понуро опустил взгляд.
– Придется делать фильтры, – выдавил он. – Как минимум из песка, мха и гравия. Для этого нужно соорудить треногу. Нужны тряпки, куда насыпать все это…
– Все, заткнись, – устало сказал Зажим. – Достал уже. Ученый-копченый, бляха-муха.
Сава умолк. Поискав глазами, он присел на корточки и кряхтя выковырял из земли крупный камень. Найдя еще поменьше, он ударил по нему тем, что побольше.
– Совсем сбрендил, – сказал Ходжа, скептически наблюдая за мужчиной. – Ты что, думаешь, что вода из камня потечет?!
Зажим хмыкнул:
– Не-а. Он стрелы будет делать, как бибизяны первобытные.
Все это время Нос сидел, прижавшись спиной к облепленному мхом пню, безучастно наблюдая за происходящим. На худом небритом лице застыло каменное выражение, а его глаза полусонно щурились, лишь изредка вспыхивающие в них крохотные искорки свидетельствовали о том, что заключенный внимательно следит за всем, что творится вокруг, ничего не упуская из виду.
Где-то вдали раздалась дробная трель дятла.
Ходжа оживился, повернув голову на звук.
– Интересно, он свою бабу так же трахает, как клювом букашек долбит? – осведомился он, почесав подмышку. – Прикидываю, сколько раз он кончить может за минуту!
Зажим посмотрел на уголовника как на умалишенного.
– Мне бы твои проблемы, Ходжа, – обронил он. – Ладно. Пора двигать.
– Парни, постойте, – послышался голос Савы.
Зэки обернулись.
Сава, отколов от маленького камня кусок треугольной формы, встал у молодой березы. Приставив осколок к стволу дерева, он, словно молотком, ударил по нему плоской стороной крупного камня, ловко вгоняя острие под кору.
Ходжа и Зажим переглянулись.
– Березовый сок хотя бы очищать не нужно, – вытирая пот со лба, произнес Сава.
Уголовники приблизились к дереву. Из надреза выглянула прозрачная капля. Повисев секунду на осколке камня, она, блеснув на солнце, сорвалась в траву.
Зажим мгновенно приник к березе, жадно раскрыв рот.
– Ешь вода и пей вода, – засмеялся Ходжа. – И срать не будешь никогда! Оказывается, не такой уж ты и валенок, Сава!
Толстый зэк смутился.
– Конечно, самый лучший сок ранней весной, – словно извиняясь, сказал он. – Но… что есть, то есть.
Таким же способом Сава сделал еще одну насечку с другой стороны ствола. Зэк успел лишь присесть перед драгоценным источником влаги, как неожиданно откуда-то издалека донесся мерный шум. И доносился он с воздуха.
Сава застыл на месте. Не прошло и секунды, как его мозг, словно принтер, выкатил лист с одним-единственным словом: «вертолет». Он с надеждой задрал голову.
Шум приближался, уже слышались характерные звуки работающих лопастей винтокрылой машины.
«Плюх-плю-плюх!..»
Зажим, посерев от страха, прижался к березе.
– Тихо, – прохрипел он. – Всем молчать! Глотку перегрызу, если что!!
Ходжа вытер грязной рукой губы, поблескивающие от березового сока.
Вертолет постепенно удалялся, и вскоре все стихло.
– Все, привал окончен, – хмуро проговорил Зажим. – Подъем – и вперед.
Сава с сожалением взглянул на сочившийся из надреза сок – он даже не успел утолить жажду. Обмакнул подушечку толстого пальца в прозрачную дорожку, лизнул. С губ сорвался вздох.
– Шевелись, – бросил Зажим, толкнув его в плечо. Сава вжал голову в плечи и безропотно поднялся на ноги.
Никто из них не заметил, как Нос ухмыльнулся, обнажая обломки почерневших зубов.

* * *

Спустя 5 часов 
– Слышь, Ходжа!
Зэк, идущий первым, оглянулся. Зажим толкнул Носа, следовавшего за Ходжой.
– Ну?
– А почему тебе такое погоняло дали?
Уголовник осклабился:
– Про Ходжу Насреддина слышал?
– Ясен хрен.
– Ну и вот, – ответил Ходжа и отвернулся, продолжив путь.
Зажим хрипло хохотнул.
– Насреддин, говоришь? Так тот вроде еще тот перец был. Нае…л всех подряд, даже главных беков, падишахов и прочих всяческих фраеров.
– И что? – вяло отозвался Ходжа, словно чувствуя подвох.
– А ты тормоз. И тупишь постоянно.
Ходжа криво усмехнулся. Он не хотел отвечать Зажиму. Этот крепкий, прожженный жизнью зэк напоминал ему гранату с выдернутой чекой, которую сжимали уставшие исцарапанные пальцы. Только рука дрогнет, все, всем кобздец. Вот если бы такое сказал Сава или Нос…
– Ходжа Насреддин был уважаемым пацаном, – продолжал развивать свою мысль Зажим. – И себе на уме. А ты халявщик. Понтов до кучи, а в реале – гулькин хер. Трешься там, где для собственной шкуры теплей.
Ходжа глубоко вздохнул, пытаясь держать себя в руках. Если бы они сейчас сидели в хате в присутствии других зэков, едва ли Зажим позволил бы себе подобный базар. Потому что за каждое слово нужно уметь держать ответ. Но сейчас… сейчас ситуация была несколько иная. А вступать в прямой конфликт с Зажимом, который физически сильнее его, он не осмеливался.
Ходжа исподлобья взглянул на заключенную, которая молча брела рядом с Зажимом. Он нахмурился. Мимолетная тень воспоминаний скользнула где-то в глубине сознания, и он мучительно размышлял, что бы это значило.
И вдруг его передернуло, словно он случайно коснулся оголенного провода во время починки розетки.
Где-то он видел раньше эту бабу.  Стопудово.
Вот только где?! И при каких деталях?
Зэк встряхнулся, словно собака, вылезшая из воды на берег.
– Вон еще одна зарубка, – где-то слева, развеивая его воспоминания, проклюнулся голос Савы. – Это, кажется, восьмая по счету.
Зажим недоверчиво оглядел громадную сосну, сплошь покрытую застарело-белесыми потеками смолы.
– Да и пес с ней, с зарубкой, – мрачно произнес он. Он выглядел измотанным. – Мы уже тут целый день крутимся, как хомяки в коробке. И все зря. По кругу, наверное, ходим.
– Нет, – покачал головой Сава и вытянул руку, указывая куда-то поверх деревьев. – Смотрите на солнце. Видите, где закат? Мы идем прямо.
– И что? – повысил голос Зажим. – Кто ответит, что эти зарубки Доктор вообще делал?! Может, тут егерь местный деревья метит?! Или охотники?!!
Сава сконфуженно замолчал.
Ходжа устало сел в траву.
– Зажим, сбавь обороты. У нас че, выбор есть? Хочешь, можем обратно на дорогу вернуться. Там нас ждут, причем с радостью. И напьешься, и наешься до пуза… «А в тюрьме щас ужин… Макароны!» – процитировал он Али-Бабаевича из «Джентльменов удачи».
И без того землистого цвета лицо Зажима потемнело еще больше.
– Борзеешь, Ходжа?!
Он скрипнул зубами и, тяжело волоча ноги, приблизился к зэку.
Ходжа почувствовал, как по спине заструился ручеек холодного пота.
– Нет, Зажим. Но и ты не беспредельничай. Тут все равны.
Рот Зажима разъехался в жуткой улыбке, словно могильная яма.
– Угу. Прости, босяк, спорол косяк. Про равенство вспомнил? Что ж ты тогда с Носа «браслеты» не снимешь? Что ж ты тумаки Саве отвешиваешь и бабу за сиську щиплешь? А? Твоя она, что ли?
– Слушайте… – тихо позвал Сава.
– Зажим, тебе есть что мне предъявить? – клокочущим голосом поинтересовался Ходжа. Два чувства с попеременным успехом воевали внутри уголовника – униженное чувство достоинства и страх перед отмороженным уголовником.
В конце концов.
Какого хрена???
Зажим такой же зэк, как и они все. Включая эту сумасшедшую с разинутым хлебалом, как у дохлой рыбины.
– Парни, там… – снова заговорил Сава. Взмахнув рукой, он попятился назад, упершись спиной в старую поваленную ель.
Зажим повернул голову, вздрогнув. Не может быть!
Сквозь стволы деревьев едва уловимой тенью мелькнул силуэт человека.
– Кто это?! – прошептал Сава.
Нос покачал головой. Веки уголовника были полностью прикрыты, как плотные шторы. Казалось, Нос спал стоя.
– Доктор? – неуверенно проговорил Зажим, неизвестно к кому обращаясь. – Или… легавые?
– Если бы это были легавые, мы сначала бы их псов услышали, – шепотом отозвался Ходжа.
Зажим сделал шаг вперед, внимательно вглядываясь в чащу.
Тишина.
Ходжа нервно хихикнул, пытаясь снять напряжение:
– А может, это человек Доктора? Так сказать, нас сопровождает… тем более до Сиреневого озера уже немного осталось.
Зажим сфокусировал на нем злобный взгляд.
– И че?!
– Так в маляве написано…
– Срал я на маляву, – отчеканил Зажим. – Может, кто-то ушлый его почерк подделал! Я не в курсах, за каким хреном он решил нас вытащить! Куда и на кой черт мы премся?!! Да еще с двумя психами?!!
Ходжа поднялся на ноги, отряхивая штаны.
– Надо идти, – вымученно произнес он. – Другого выхода нет. Будем сидеть на месте, нас рано или поздно возьмут легавые. Они уже наверняка идут по следу.
– Пошли, – не стал спорить Зажим. Он потянул за собой женщину, но она не шелохнулась.
– Домой, – едва слышно выдавила она. – Домой.
Зажим схватил ее за подбородок. Другой рукой он раздвинул губы уголовницы, засовывая грязные пальцы ей прямо в рот.
– У тебя еще много зубов, – едва сдерживая себя, заговорил он. – Или лишние появились? Так я щас пересчитаю. Мне это запросто, шалашовка.
Женщина застонала. Ее руки мелко затряслись, заключенная словно очнулась от ужасного сна и теперь пыталась всеми силами стряхнуть с себя остатки кошмара.
– Зажим… Не мучай ее, – дрожащим голосом попросил Сава. – Зачем тебе это?!
Глаза зэчки неожиданно наполнились слезами, и Сава отвернулся.
– Ну и мудачье… Связался с вами, геморройными… – сипло проговорил Зажим. – Тьфу. Противно даже смотреть на вас. Все равно что в коровьем дерьме изваляться.
– Зажим! – позвал Ходжа. Отойдя на несколько метров, он присел на корточки и, разбирая валежник, возбужденно присвистнул. – Тут что-то есть! Мать моя на лыжах! Помнишь, Доктор про грев в маляве писал?
Отбросив в сторону несколько веток, он извлек наружу вещевой мешок цвета хаки. Отряхнул от грязи и взвесил в воздухе.
– Тяжеловат, – определил Ходжа, перехватив взгляд Зажима.
– Ну, чего забуксовал? – сказал тот. – Вскрывай!
Грязные пальцы Ходжи ухватились за шнурок, стягивающий горловину вещмешка.
– Парни, а вдруг это ловушка? – встревоженно заговорил Сава. – Может, там взрывчатка внутри!
Зажим недобро покосился на мужчину и презрительно фыркнул:
– Значит, Доктор нас вытащил, чтобы потом взорвать к херам собачьим? И превратить в фарш? Лажа.
На всякий случай Сава сделал пару шагов назад, словно невзначай встав за сосной, на которой была сделана зарубка.
Ходжа быстро развязал рюкзак и, секунду помедлив, вывалил его содержимое прямо на землю. Зажим одобрительно кивнул, его глаза загорелись победным огнем.
– Ну вот! Это я понимаю, – воскликнул он, глядя, как Ходжа жадно перебирал продукты. Несколько пластиковых бутылок с водой, рыбные консервы, тушенка, хлеб, толстый шмат сала, завернутый в промасленную бумагу, горчичный порошок, зеленый лук, огурцы и крупная хрустящая соль в спичечном коробке.
Ходжа озадаченно повертел в руках упаковку горчичного порошка.
– На кой ляд нам это? – недоуменно проговорил он. – Доктор че, в натуре думает, что мы это жрать будем? Или горчичники друг другу на задницы лепить?
Сава откашлялся, и Зажим бросил на грузного зэка пытливый взор:
– Ну, че кряхтишь? Запор мучает?
– Гм… Я думаю, порошок для того, чтобы сбить со следа собак, – осмелился предположить Сава.
– Да? – недоверчиво спросил Ходжа. Надорвав упаковку, он понюхал, после чего чихнул.
– Это самое простое. Перец, табак, – пояснил Сава уже уверенней. – А вообще есть масса средств, чтобы запутать след. Очень хороша калиевая селитра, хлорная известь. Еще можно использовать нафталин и борную кислоту. Иногда…
– Все, заткнись, – перебил его Зажим. – Шарабан от тебя уже трещит.
– Может, в карманах что-нить полезное? – пробормотал Ходжа, ощупывая вещмешок. – Точно, есть!
Через секунду из карманов были извлечены перочинный нож и фонарь. Ходжа радостно потер руки.
– Хороший подогрев, – сказал он, откупоривая одну из бутылок и делая долгий глоток. – Витамин «цэ» – сальце, маслице, винце… Доктору мерси за это!
– Можно и мне попить? – нерешительно проговорил Сава. Он протянул руку к бутылке и, отвинтив крышку, сделал глоток. В следующее мгновение зэк поперхнулся, сплюнув жидкость. Глаза Савы вылезли из орбит, а мясистое лицо залилось краской.
– Че плюешься, валенок? – спросил Ходжа. Он бесцеремонно выхватил у Савы бутылку, принюхался.
– Ого! Да тут не только вода, Зажим! Чистая спиртяга! – воскликнул он, протягивая Зажиму бутылку. Тот подозрительно понюхал, сделал осторожный глоток и закашлялся.
– Жарит, Зажим? – полюбопытствовал Ходжа. – Ну как? Хорош?
– В самый раз, – отдышавшись, ответил зэк. Забрав у Савы пробку, он закрыл бутылку. – Закидывай все обратно.
– Это зачем? – недоуменно вскинул брови Ходжа.
– Канаем дальше. Не хрена прохлаждаться, уже темнеет.
– Что, даже не пожрем?!
– Не пожрем, – отрезал Зажим. Перед глазами замаячила странная фигура, увиденная недавно в чаще, и по коже пробежался озноб, вздыбливая волоски на руках, отчего заключенного охватила злость, причем в большей степени на себя самого. За то, что в какой-то миг ему стало не по себе.
А бояться он не привык.
«Это все шняга, – успокаивал он сам себя. – Мы устали и хотим жрать. Зато я на воле, а это главное. Не сегодня завтра увидимся с Доктором, и вся эта голимая шняга останется позади».
– Дойдем до озера, – отрывисто сказал Зажим вслух. – Там и пожрем. Ничего, с голодухи не помрете.
Ходжа хотел возразить, но увидев, как яростно сверкнули глаза зэка, умолк. Вздохнув, он с явной неохотой принялся засовывать продукты обратно в рюкзак.
Треснула ветка. Зажим поднял глаза, уставившись на Саву, который робко переминался с ноги на ногу.
– Чего тебе? – процедил Зажим. – Еще спиртогану накатить хочешь, валенок?
– Зажим, только не кипятись, – заговорил Сава. – Просто выслушай, а потом принимай решение, ладно?
Зажим усмехнулся.
– Ходжа, взгляни на его хитрое рыло, – сказал он. – Видать, чего-то задумал, чтоб я лопнул.
– Ну, излагай, – поторопил толстого зэка Ходжа. Он уже почти полностью собрал вещмешок и теперь возился с пуговицей, пытаясь застегнуть карман.
– Взгляните туда, – сказал Сава, указывая пухлым, как сарделька, пальцем в небо. – Видите? Максимум через полчаса солнце сядет. В лесу ночь наступает быстрее.
– Это все, что ты высрал? Ходжа знает дорогу, – сказал Зажим. – Фонарь есть. И вообще…
Он подошел к Саве, застывшему словно столб.
– Какого рожна я должен что-то доказывать тебе, ущербный? – осведомился Зажим. – Шибко умный? Так дай своего мозга, жопу помазать. Уйди с дороги.
Сава отступил назад, примирительно подняв руки, словно сдаваясь.
– Зажим, я ведь предлагаю как лучше. В лесу легко заблудиться. Мы все устали, все-таки весь день на ногах. Ты хоть и крепкий, но тоже устал. Правда? – тихо произнес он. – Если я правильно понял, до Сиреневого озера еще километров десять. Здесь сплошной бурелом, за час мы пройдем всего ничего. Потом наступит ночь. Если мы не найдем дорогу, нам придется устраиваться на ночлег.
Зажим размышлял, плотно сжав губы.
– А знаешь, Зажим, ведь валенок прав. Как ни странно, – зевнул Ходжа. – Я вот, к примеру, еле-еле ходули переставляю. Вымотался, как ишак. И жрать хочется.
– Наверняка Доктор сам хотел, чтобы мы тут остались, – снова заговорил Сава. – Иначе зачем ему оставлять нам рюкзак с провиантом?
Зажим повернулся к Саве. Ухватившись за измятый, засаленный воротник куртки, он притянул зэка к себе.
– А как же легавые? Они ведь у нас на хвосте! Или ты этого и хочешь?! Ну, скажи!
Сава сглотнул комок слюны, густой и горьковатый.
– Зажим… если они взяли след, то совершенно неважно, насколько мы удалились. Настигнут они нас здесь или через пять километров, какая разница? И потом, мы ведь можем спрятаться.
Зажим засмеялся, и Саве почему-то подумалось о гремучей змее, точнее, о трещетке на конце хвоста ядовитого пресмыкающегося.
«И то и другое наверняка звучит одинаково», – решил он про себя, и его охватил парализующий страх. Этот жестокий, ненавидящий все и вся зэк пугал его не на шутку.
– Мы перекантуемся здесь, – сказал Зажим, перестав смеяться. Его небритое лицо было серьезней некуда. – Но не потому, что ты убедил меня. А потому что я сам так решил. Усек, валенок?
Сава закивал.
– Конечно, Зажим. Никаких проблем, – ответил он, выдавливая из себя жалкую улыбку. – Нужно осмотреться и найти место для ночлега…
– Угу. Подойди сюда, толстяк.
Сава вздрогнул:
– Зачем?
– Иди сюда, сказал! – рыкнул Зажим.
– На твоем месте я бы послушался, – посоветовал Ходжа, вновь развязывая рюкзак. После заявления Зажима о ночлеге настроение зэка заметно улучшилось.
Делая семенящие шажочки, Сава боязливо приблизился к Зажиму. Уголовник вынул из кармана перочинный нож, который забрал из вещевого мешка.
– Если нас найдут легавые, ты на чьей стороне?
Лицо Савы побледнело.
– Конечно, с вами, Зажим.
– Смотри в глаза.
Сава несмело поднял голову.
– Ты не с нами, – холодно произнес Зажим. – Твоя жирная харя – лучшая доказуха. Ты как книжка, валенок. Тебя даже спрашивать не надо, все на морде написано. Ради УДО готов кому угодно жопу лизать.
Сава икнул, непроизвольно отступив назад.
– Поэтому слушай. Если нас накрывают и ты побежишь к легавым, я перережу тебе глотку. Понял меня?
Подцепив грязным ногтем лезвие, Зажим раскрыл нож и вытянул его вперед, плавно помахивая из стороны в сторону. Глаза Савы расширились. Словно загипнотизированный, он в завороженном безмолвии следил за мелькающим из стороны в сторону лезвием.
– Не слышу ответа.
– Зажим, я никогда… то есть… вы для меня как братья, – забормотал Сава. – Я…
– Ты мне не брат, гандон, – сказал Зажим брезгливо. У зэка было такое выражение лица, словно он смотрел на полураздавленную жабу, которая все еще пыталась куда-то ползти, несмотря на то, что ее внутренности вылезли наружу и волочились следом за ней. – Запомнил?
Сава отвел взгляд.
– Иди, ищи место, где будем кемарить.
Пухлый зэк скрылся в чаще, а Зажим наклонился над сидящей в траве женщиной.
– Надеюсь, ты себя будешь хорошо вести? И мне не придется тебя наказывать.
– Домой, – безликим голосом произнесла она.
Ходжа отломил кусок хлеба и, жуя, встал рядом.
– Так ты и так домой идешь, курица, – залился лающим смехом Зажим. – Разве не узнаешь дорогу?
Уголовница медленно повернула голову. В ее выпученно-рыбьих глазах скользнула едва уловимая тень понимания.
– Нет. Я… я не живу тут.
Ходжа прыснул, изо рта полетели хлебные крошки.
– У нее еще и с памятью нелады, – хрюкнул он. – Слушай, Зажим. Че-то мне подсказывает, что я где-то видел эту шмару. А у меня память хорошая.
– Зэня, – тихо проговорила женщина.
– Как тебя зовут, курица? – спросил Зажим.
– Домой, – всхлипнула она. Зэки покатились от смеха.
– Это мы уже слышали, – отсмеявшись, сказал Зажим. – Имя у тебя есть, тупица? Ну?!
Он ударил ее по щеке.
– Говори, сука!
Женщина тупо смотрела на Зажима, но уголовник готов был поклясться, что взор сумасшедшей был направлен куда-то сквозь него, и это еще больше распалило его.
– Как тебя зовут?! – прорычал он, отвешивая ей очередную пощечину. Голова зэчки откинулась назад, из многострадальной губы снова брызнула кровь.
– Как? Как тебя зовут?!!
Он ударил ее снова, но женщина даже не пыталась закрыть лицо. Она тяжело и хрипло дышала, затравленно глядя на своего истязателя.
– Зажим, поаккуратней, – осторожно заметил Ходжа. – Ненароком убьешь дуру.
– Не-а. Такие шизанутые крепкие, – возразил Зажим, немного остынув. Взявшись за ворот темно-синей блузки женщины, он рванул вниз. Полетели пуговицы, стал виден засаленный лифчик, покрытый желтыми разводами.
– Оле… – прошептала разбитыми губами женщина.
Зэки переглянулись.
– Че она сказала? – не понял Ходжа.
– Оле… – повторила уголовница. Ее лоб прорезали глубокие морщины, будто она отчаянно пыталась что-то вспомнить. – О…
– Але, короче, – ухмыльнулся Зажим. – Значит, будем называть тебя «Але». Але, гараж!
Ходжа визгливо рассмеялся. Глядя на них, женщина выдавила растерянную улыбку, и зэки, увидев это, захохотали.
В десятке метров от них в зарослях стоял Сава. Немигающим взором он наблюдал отвратительную сцену, скрипя от ярости зубами. Эх, если бы он мог…
«Твари».
Понуро развернувшись, он поплелся в чащу, спотыкаясь о ветки и корни старых сосен. Под подошвами поношенной обуви хрустели прошлогодние листья и валежник. Присмотревшись, Сава нагнулся, счищая со шляпки сыроежки сосновные иглы.
«Если с едой возникнут проблемы, можно будет собрать грибы».
Над ухом зажужжал комар, и зэк хлопнул себя. При взгляде на пролетающего мимо кровососа его охватило уныние. Как там его называли Зажим с Ходжой? Валенок?
Лучше не придумать. Конечно, он валенок, если даже не может прихлопнуть какого-то летающего засранца.
Ворча себе под нос, Сава двинулся дальше.
Неожиданно правая нога зэка провалилась в пустоту, и он едва удержался от крика. Посмотрел вниз – ботинок увяз в свежем лапнике. Упершись руками в землю, Сава осторожно высвободил ногу и приподнял ветки, пахнущие свежей смолой. Под ними темнели уложенные в ряд грубо отесанные стволы молодых деревьев. Что это? На ловушку вроде не похоже…
– Землянка? – пробормотал потрясенно Сава. Он отполз в сторону, выискивая глазами вход. Кажется, вот там внизу чернело отверстие, да и бревен уже не было…
Отдуваясь и кряхтя, зэк принялся освобождать проход от веток. Когда это было сделано, он с опаской заглянул внутрь. Пахло сыростью и прелой травой. На нос, надсадно жужжа, сел очередной комар, и Сава фыркнул, прогоняя насекомое. Приглядевшись, он увидел сложенные в углу одеяла.
Здесь вполне хватит места для всех. По крайней мере, на эту ночь.
– Главное, чтобы не было дождя… – озабоченно пробубнил зэк. Он вылез обратно.
Возвращаться назад не хотелось. Что его там ждет? Оскорбления, издевательства и тычки. А еще он не мог смотреть, как обращались с этой несчастной…
Сава смахнул слезу.
Он прошел еще несколько метров вперед, при этом поглядывая по сторонам, чтобы запомнить ориентиры землянки. Беглый зэк с наслаждением втянул лесной воздух.
Несмотря на все происходящее, в какое-то крошечное мгновение Сава был счастлив. Пусть он сбежал. Пусть он в окружении полных отморозков, которые буквально истекали желчью и ядом… «Ну, кроме той женщины», –  поправил он себя мысленно. Но он на свободе. Он дышит свежим вечерним воздухом. Он видит небо!
Погруженный в размышления, Сава брел вперед. Внезапно деревья перед ним расступились, и растерявшийся мужчина оказался на небольшой полянке. Он сделал еще пару шагов, не веря собственным глазам.

– Как ты думаешь, этот тюфяк про горчичный порошок правду говорил? – спросил Зажим у Ходжи. – Или туфту втирал?
– Я так мыслю, что Сава прав, – ответил зэк. – Он вообще котелком варит. Жаль, выдержки у него нет. Яйца-то слабоваты.
– Тогда возьми эту хрень, вернись метров на сто назад по дороге, что мы шли, и рассыпь. Может, и правда толк будет. Не думаю, что Доктор рассчитывал, что этот порошок мы жрать будем, – сказал Зажим. Он стоял спиной и не видел, как сзади неслышно приблизился Нос. Ходжа многозначительно посмотрел на Зажима, кивнув в сторону леса, и тот обернулся.
– Ну фто, бродяги? – произнес Нос, подмигнув. – Все путем?
Зажим смерил уголовника оценивающим взглядом. Он никак не мог определить для себя, как относиться к этому щербатому зэку. На авторитета не похож, но и на простого «мужика» тоже вроде не тянул. И это не нравилось Зажиму. Он всегда привык иметь дело с тем, о чем имел представление, а его нынешние невольные спутники – Нос и эта чокнутая замарашка с вечно открытым ртом – категорически не желали «вскрываться». Эти двое были схожи с двумя упрямыми замками, с которыми никак не могла справиться фомка. Впрочем, баба уже начала поддаваться. Да и вообще, что с дуры возьмешь. А вот Нос… Глядя на него, Зажим неосознанно представлял себе туманную ночь, сквозь плотную завесу которой едва проклевывался тусклый фонарь.
Ну ничего. Всему свое время. Доберется он до этого фонаря. А если надо, растопчет его, как никчемную склянку.
– Пацаны, снимите с меня это железо, – между тем продолжал Нос, вытянув вперед закованные руки.
– Щас. Забыл только грозно пиписькой по столу постучать, – пренебрежительно сказал Ходжа.
– Хорофо, я попрофу как следует, – ничуть не смутился Нос. – Пожалуйста.
– Ты один был в «браслетах», – отметил Зажим. – Там, в автозаке. С какой радости? Чем отличился?
Нос улыбнулся краем рта:
– Вертухаю пинка дал утром. Разбудил меня, сука. А я не люблю, когда меня беспокоят. Так что? Снимите? Ключики-то у вас имеются, я знаю.
Зажим посмотрел на Ходжу. Тот недовольно засопел – он еще помнил недавнюю выходку Носа.
– Мне по барабану, – подумав, сказал Зажим, еще раз оглядывая с ног до головы закованного в наручники зэка. Он выглядел щуплым, и если что, он одним ударом расправится с ним.
– Я тоже не против, – процедил Ходжа, и Зажим полез за ключами. Когда наручники были сняты, Зажим забрал их себе.
Ходжа поманил Носа, и тот послушно приблизился.
– Слушай сюда. Сейчас не время и не место разборки устраивать. Но я не забыл то, что ты сделал в автозаке. Так что как только мы выберемся отсюда, я спрошу с тебя за этот беспредел. Ответишь.
Нос кивнул, улыбаясь.
– Несомненно, отвечу.
Ходжа отодвинулся, хмуро рассматривая зэка. Нос совершенно не казался испуганным, и даже обеспокоенным.
– Нос, одно из двух. Ты или стукнутый на весь шарабан, или у тебя железные яйца, – покачал головой Зажим.
– Считай как хочеф, – беззаботно пожал плечами Нос, потирая запястья. Он посмотрел в чащу, куда несколько минут назад ушел Сава, и неожиданно произнес: – Надо уходить отсюда. Плохое место.
Ходжа вытаращился на зэка, словно у него проклюнулся на лбу третий глаз.
– Во как. А что так? – задал вопрос Зажим.
– Не знаю, – ответил Нос. – Но я… как бы сказать… Чувствую это. Понимаеф, Зажим?
– Ни хрена не понимаю, – буркнул Зажим. – Но мы никуда не двинем. Все, тема закрыта.
Нос мягко, по-кошачьи шагнул назад, не сводя пристального взгляда с насупившихся зэков.
– Тогда я пойду один. Никто не против? – вкрадчиво поинтересовался он.
– Нет, – отрубил Зажим и потряс в воздухе наручниками. – Вместе шли, вместе и дойдем до озера. Доктор сам решит, что с тобой делать.
– Я не знаю никакого Доктора, – вежливо улыбнулся Нос, но эта улыбка больше напоминала разрез на мертвой плоти. – Я вообте никогда не любил врачей. Повторяю, здесь небезопасно. Я хочу уйти отсюда, и я уйду. Или ты снова наденеф на меня «браслеты»?
– Не-а. Я просто сломаю тебе руки, придурок, – пообещал Зажим, выпятив вперед щетинистый подбородок. – И скажу, что так было.
Его вид не оставлял сомнений, что он выполнит свою угрозу, причем немедленно.
Глаза-монетки Носа тускло блеснули, но выражение его лица не изменилось, оставаясь сонно-безмятежным.
– Против такого аргумента у меня нет возражений, – сказал он, снова подмигнув неизвестно кому. – Ладно. Утро покажет, кто был прав.
На скулах Зажима заиграли желваки.
– Вот компашка подобралась, да? – услышал он голос Ходжи и раздраженно обернулся:
– Ты еще здесь?
Хмыкнув, Ходжа подобрал с земли коробку с горчичным порошком и побрел в заросли.

Сава снял очки, энергично, до боли потер глаза, моргая. Трясущимися руками водрузил очки обратно на нос, снова ошеломленно уставившись перед собой.
Он стоял на обрыве, покрытом выжженной солнцем травой и жидким кустарником. Там, буквально в пяти шагах от него, зияла глубокая пропасть. Далеко внизу темно поблескивающей змейкой извивалась узкая речка. Солнце уже скрылось за чернеющей полоской деревьев, лишь просветы в ветвях слегка искрились золотом. На окрашенном сочным багрянцем небе уже мерцала первая звезда. Открывшаяся Саве картина поражала своим великолепием, но голова зэка была занята совершенно иными мыслями.
Они рядом с обрывом. И они шли именно в этом направлении.
Это значит, что деревьев с зарубками больше не будет.
«Я ничего не скажу им, – подумал Сава, разворачиваясь. – Не сейчас. Нет, не сейчас…»

* * *

Зажиму пришлась по душе землянка, обнаруженная Савой, и он принял решение заночевать в ней.
– Не иначе, Доктор нору выкопал, – сказал Ходжа, с восхищением разглядывая землянку. Поднял с земли одеяло, стряхнув с него прилипшие листочки и мелкие травинки. – Эх, жаль костерок замутить нельзя. Щас бы сальца на веточку, да на угли… Ммм! Вкуснотища!
– Не покатит, – подтвердил Зажим. – И так мы тут палимся… Начнем костер мутить, дым тут же по лесу разнесет. Придется так. К тому же, – добавил он, – в рюкзаке есть чем согреться.
Сообразив, о чем идет речь, Ходжа с готовностью вытащил из вещмешка бутылку со спиртом.
– Все остальное тоже выкладывай, – велел Зажим. Он посмотрел на Саву, который сидел словно пришибленный, рассматривая свои чумазые руки. – А ты че расселся? Помогай!
Сава встрепенулся и потянулся к консервам. Глядя, как он растерянно крутит банку с сайрой, Зажим бросил ему перочинный нож:
– На. Только вены себе не вскрой.
Сава молча открыл лезвие, замешкавшись. Затем исподлобья взглянул на Зажима, и это движение не осталось без внимания уголовника.
– Смотри, толстяк. Сделаешь глупость, я тебе этот нож в задницу засуну, – предупредил Зажим. – Без шуток.
Вздохнув, Сава вонзил лезвие в матово блеснувшую крышку банки, с кряхтеньем принявшись за работу. Запахло рыбными консервами.

Ели руками (вилок и ложек не было), молча и торопливо, едва прожевывая куски, запивая нехитрый ужин водой. Зажим с Ходжой изредка прикладывались к бутылке со спиртом. Нос глотнул лишь один раз, Сава же вовсе отказался от алкоголя.
– Слабак, – подытожил Ходжа. – Разве нормальный пацан откажется дерябнуть стопку? Да еще под сальце с хлебушком?!
– Я вообще не пью, – оправдываясь, сказал Сава. – Ну… организм не переносит алкоголь.
Зажим рыгнул, отряхивая с живота крошки хлеба.
– Ну вот. Теперь я почти в полном порядке, – лениво протянул он, ковыряясь в зубах желтым ногтем.
– Осталась еще одна банка тушенки, – доложил Ходжа. – Вскрываем?
– Не нажрался? – усмехнулся Зажим.
– Я всегда голодный, – сказал Ходжа, погладив живот. – И ем впрок.
– Может, не надо? – робко спросил Сава. – Мало ли, как завтра все обернется?
– Я живу сегодняшним днем, – сказал Ходжа, начиная открывать банку. – А до завтра еще дожить надо. Там и видно будет…
Нос выловил пальцами последний кусок сайры и, выпив мутную жижу, оставшуюся на дне банки, дочиста вылизал внутреннюю сторону крышки.
Сава брезгливо отвернулся, ища глазами женщину. Она неподвижно сидела в углу землянки, поджав под себя ноги и скрючившись, словно испытывая сильный холод.
Сава подумал о том, что она вообще не притронулась к еде, лишь немного попила воды.
– Хочешь есть? – тихо спросил он, но она даже не подняла головы.
С губ Савы сорвался тяжелый вздох.
– Все вздыхаешь, валенок? – хихикнул Ходжа. – О чем хоть думаешь? Опять о всяких космических материях? Или лобковые вши замучали?
Сава снял очки, тоскливо провел пальцем по треснувшему стеклу, затем снова нацепил их на нос.
– Даже если завтра нас встретит ваш приятель Доктор, ничего не изменится.
– То есть? – задал вопрос Зажим, сдвинув брови.
– Он нам сделает документы? Спрячет? Нет, не думаю… Что мы будем делать дальше? Мы до конца жизни будем шарахаться от собственной тени, – промолвил Сава ничего не выражающим голосом. – Я не смогу нормально спать, зная, что нас ищут. И рано или поздно найдут.
– Ого. Поди, уже от страха штаны обдристал? – презрительно спросил Ходжа. – Вот на фига ты живешь вообще? Если ссышься от каждого шороха? Не жри эти консервы, отравишься. Не пей воду, козлом станешь. Хотя ты и так почти уже что… не дыши воздухом, рак подхватишь. Ну что, валенок, продолжить список? Знаешь поговорку? «Хитрый Дмитрий насрал в штаны, а говорит – ржавчина…» Это про тебя.
– Толстяк, знаешь, в чем между нами разница? – прищурился Зажим, когда Ходжа закончил. – Ты прогибаешься под обстановку. Ты как тряпка, медуза. Мятая, мокрая и вонючая. От тебя ничего не зависит, и ты ничего не решаешь. А мы против режима. Мы живем, а ты выживаешь. Врубаешься?
Сава нервно потер ухо.
– Я хочу на свободу. Так же, как и вы. Только… гм… – он замялся, словно подыскивая нужные слова, – законным способом. А вы…
– Что «мы»?! – резко спросил Зажим. – Что «мы», жирдяй?!
Сава пригнулся, будто получив удар плетью.
– Почему вы так ненавидите меня? – прошептал он. Его дрожащие пальцы судорожно мяли и без того изжеванный клочок бумаги, неизвестно откуда появившийся в его руках.
– Почему? Если ты такой тупой, объясню, – сказал Зажим. Он растопырил пальцы на правой руке, сильные и цепкие.
«Вполне способные сломать шею несговорчивому собеседнику. Такому, как мне», – промелькнула у Савы мысль, и он ощутил, как все его мышцы заиндевели от леденящего страха. И зачем он начал этот разговор?!
– Ты никчемный валенок. Не умеешь и не хочешь постоять за себя, – продолжал Зажим. – От этого об тебя все ноги вытирают. Раз. Дристун, которых свет не видывал – кладешь в штаны, увидев таракана. Это два.
Уголовник загнул второй палец.
– Готов очко любому вылизывать, чтобы только мимо тебя прошли. Это три. Как тебя еще не опустили, я вообще не в понятках. Далее. С «активом» сотрудничал? Сотрудничал. Знаешь, что с такими в зонах делают? На нож ставят. Это четыре.
– И наверняка он «куму» стучал, – подлил масла в огонь Ходжа. – Иначе никак.
– Стучал? – спросил Зажим, вперив в съежившегося от страха зэка колючий взгляд.
– Н-нет… Зажим, послушай, – залепетал Сава. – Я никогда… честно…
– И взгляд у тебя ненормальный! – продолжал распаляться Зажим. – Как будто специально косишь зенками! Что, пакость задумал какую-то?!
– Скорее всего, – поддержал зэка Ходжа.
– Я вижу насквозь людей. Я вижу всю изнанку, нутро с потрохами. Так вот, Сава. Ты гнилой человек, – подвел итог Зажим. – Толку от тебя – ноль. Вощем-та, вот тебе и пятый пункт. Ты хоть бабу когда-нибудь трахал? Признайся? Что там у тебя в руках, валенок? Ходжа, забери!
Прежде чем Сава успел спрятать клочок бумаги, Ходжа ловко выхватил его из рук зэка и передал Зажиму.
– Какая-то открытка, по ходу, – заметил Ходжа. – Мятая вся. Не иначе Сава срать собрался, бумажку готовил.
Зажим включил фонарь и, расправив открытку, пробежал глазами по тексту.
– Че за бред? – скривился он брезгливо. – Стишки какие-то мудацкие… Да и те не в рифму…
Перевернув на другую сторону, увидел на обороте открытки большой белый гриб, окруженный травой.
– Это… от моей жены, – не глядя на зэка, вымученно произнес Сава.
– Ха-ха! – засмеялся Ходжа. – И нашлась же дура? Грибочки любит, да?
Зажим пожал плечами:
– На свете много баб. Есть нормальные. А кому-то нравятся вот такие, – он брезгливо ткнул пальцем в Саву.
– А ты своей бабе изменял? – допытывался Ходжа у Савы. – А? Не менжуйся, мы никому не скажем. Как ты ее чпокал? По рабоче-крестьянскому? Или по Камасутре? Кверху ногами, в гамаке и с веником в жопе?
Сава покачал головой.
Зажим протянул руку к бутылке и отхлебнул. Глотку обожгло, в голове появилась приятная легкость.
– А мы щас это исправим, – сказал он. – Ну-ка, валенок, снимай штаны.
Сава вжал голову в плечи, став похожим на дряхлую черепаху, которая увидела приближающегося охотника с большим камнем. Камнем для кромсания панциря.
– Не надо, – пискнул он.
– Надо, валенок, – ухмыльнулся Зажим. – Расчехляй пердак. Будешь трахаться. А не то сами из тебя девочку сделаем. Эй, Але!
Женщина не шелохнулась.
– Задеревенели. Оба, – сказал Ходжа, возбужденно облизываясь. Зажим протянул зэку бутылку, и тот сделал долгий глоток.
Подойдя к Саве, Зажим приказал:
– Снимай. Снимай штаны, толстяк.
Сава поднял на зэка умоляющий взгляд.
– Давай.
Пошатываясь, Сава поднялся на ноги. Непослушными пальцами медленно расстегнул пуговицы на ширинке.
– Зачем вам это надо? – помертвевшим голосом произнес он.
– Шевелись! – прикрикнул Зажим. – Ходжа, спирт.
Зэк услужливо поднес ему бутылку, и Зажим рявкнул Саве:
– Открывай рот. Быстро! Или мне твою пасть мочегоном разжать?! Как домкратом?!
Сава послушно разинул рот, и Зажим с силой впихнул ему между зубов горлышко бутылки.
– Пора стать настоящим мужчиной, Сава, – сказал он, насильно вливая зэку огненную жидкость в глотку. – Отдай жену дяде, а сам иди к б…ди.
Сава закашлялся, отплевываясь. Нутро вспыхнуло жаром, словно там кузнечными мехами раздували угли.
– А теперь снимай штаны!
Когда мятые брюки Савы были спущены до лодыжек, Зажим толкнул его на женщину.
Ходжа заулюлюкал, хлопнув в ладоши. Нос лишь холодно улыбался. Он сидел на одеяле, раздвинув колени, и неторопливо, с хрустом, поочередно разминал пальцы.
– Пожалуйста, – заныл Сава. – Я прошу…
– Ходжа, – скомандовал Зажим, и зэк нетвердым шагом двинулся к женщине. Склонился над ней, ощерившись в яростной улыбке.
– Ку-ку, цыпа, – прошипел он, раздирая на ней остатки тюремной блузки. В тусклом свете фонаря мелькнули налитые груди. – Эй, Але! Ух ты сочненькая какая… будто сливка спелая… только что с деревца…
Женщина хрипло дышала, не предпринимая никаких попыток сопротивляться. Даже оставшись полностью обнаженной, она просто лежала и смотрела на склонившихся над нею мужчин. Сава беззвучно плакал, уткнувшись головой в холодную землю.
– Ну? Чего улегся? – раздраженно спросил Зажим. Пихнул ногой в ягодицы Савы, оставив на бледной коже грязный отпечаток. – Але тебя хочет.
Ходжа погладил грудь женщины. Она была упругой, сосок затвердел, и зэк почувствовал, как где-то внизу живота у него сладко заныло. На лбу выступили крупные капли пота.
– Да на хрен его, Зажим, – тяжело дыша, проговорил он. – У этого валенка не стоит… Разве не видно?
Несколько секунд Зажим с омерзением разглядывал хнычущего Саву, после чего плюнул ему на спину:
– Отползай прочь, слизняк. Только не оставляй за собой сопливый след.
– Не надо, – выдавил из себя Сава. Неуклюже елозя на земле, он принялся натягивать брюки. – Не… надо. Пожалейте.
Пока он испуганно бубнил, Ходжа торопливо скидывал с себя одежду, не сводя плотоядного взгляда с женщины.
– Зажим!! – воскликнул Сава, видя, как зэк, похотливо дыша, уселся на зэчку. – Зажим, останови его!!!
Неизвестно, сколько бы он продолжал призывать на помощь, как сильный удар в ухо заставил его умолкнуть. Сава ошарашенно затряс головой. Удар был настолько мощным, что ему показалось, будто рядом с ним разорвалась граната.
– Не надо, – едва ворочая языком, прошептал он. Все звуки воспринимались так, словно он находился под водой, а голова смахивала на улей с пчелами, по которому шарахнули палкой.
Зажим ударил снова, и Сава мешком свалился на землю. Очки слетели, и все происходящее превратилось в огромную размыто-шевелящуюся массу. На его глазах выступили слезы.
– Не… надо…
Зажим наступил ногой на его лицо, сплющивая каблуком толстую щеку.
– Давай быстрее, – крикнул он Ходже. – Ты здесь не один.
Сава закричал, и он ударил его ногой. Носок ботинка попал зэку в висок, и он отключился.
Женщина что-то пробормотала. Ее руки поднялись и опустились.
По телу Ходжи прошла волна оргазма, и он, замерев, распластался на безвольном теле несчастной. Его тощая, покрытая шрамами спина блестела от пота.
– Слазь, – приказал Зажим, снимая с себя рубашку в грязных разводах.
Улыбка, игравшая на лице Носа, стала еще шире.
– Мне оставиф хоть немного, Зажим? – мягко спросил он.
– Не знаю, – буркнул Зажим, наваливаясь на женщину. Она всхлипнула.
Нос, казалось, удовлетворился ответом. Неожиданно он разинул рот и, протянув руку, не спеша прошелся подушечками пальцев по уродливым обломкам зубов, словно проверяя их на прочность.

* * *

Веки мужчины задрожали, словно крылья умирающего на свече мотылька. Сава открыл глаза, невидяще уставившись в темноту. Пошевелил пальцами на руках, вроде все цело. После этого он попытался приподнять налитую свинцом голову. Мгновенно вспыхнула боль, вспарывая мозг, словно консервным ножом, и беглый зэк издал протяжный стон.
Пахло перегаром, остатками консервов и немытыми телами. Наверху, завывая, шумел ветер, шелестя листвой.
Наконец Саве удалось подтащить свое тело к стенке землянки, и он, помогая себе ногами, сел. Покрутил головой. Единственный источник света – тусклый фонарь, лежащий возле ног Зажима, луч которого был направлен в сторону выхода. Вероятно, его попросту забыли выключить.
И тут Сава все вспомнил.
Все, начиная с того момента, как автозак перевернулся, вплоть до того, как Зажим начал избивать его. По телу ужом заскользила судорога, и он скрипнул зубами. А он-то считал все происходящее сном!
«Они изнасиловали ее».
Эта мысль выплыла на поверхность сознания, словно крошечный пузырек воздуха, и Сава медленно повернул голову, выискивая несчастную женщину. Однако все, что ему удалось разглядеть, – неясные силуэты лежащих вповалку тел. Кто-то храпел, один из зэков постоянно вертелся, что-то бессвязно бормоча во сне, но ее не было видно.
Закряхтев, Сава потянулся к фонарю.
– Мы помчимся… в заоблачную даль, – внезапно услышал он хриплый шепот позади себя и чуть не подскочил от неожиданности.
– Мимо… гаснущих звезд… На небосклоне…
Голос затрепетал, и Сава почувствовал, как его сердце подскочило куда-то вверх.
Это она.
Она. 
Что они с ней сделали?!
– Эй, – тихо позвал он.
Женщина не отозвалась. Вздохнув, она продолжила все тем же монотонно-хрипловатым голосом:
– К нам неслышно… опустится звезда.
Речь давалась ей с трудом, словно каждое слово было плотным комком, облепленным стеклянной крошкой. Сава протянул руку, пальцы коснулись корпуса фонаря. Он был прохладным.
– И ромашкой…
Она вздохнула и издала короткий смешок:
– …останется в ладони…
Стиснув в руке фонарь, Сава посветил на спящих.
Вот Ходжа, укрывшийся ветхим одеялом, нервно вздрагивающий при каждом вздохе. Зажим спал на спине, разбросав в стороны свои громадные руки, и громко храпел. Ярко-желтый луч остановился на третьем уголовнике, и рука Савы дрогнула, едва не выронив фонарь.
Нос не лежал, а сидел, прислонившись спиной к стене землянки, и, ухмыляясь, смотрел прямо на него. Его глаза были полуприкрыты, из-под бледных век мерцали холодные монетки. Губы и подбородок уголовника были вымазаны темно-красным. Саве почему-то совершенно не хотелось знать о происхождении этих пятен, хотя и дураку было ясно, что это запекшаяся кровь.
Нос дышал ровно и размеренно, и лишь спустя пару секунд до оторопевшего Савы дошло, что зэк спит с открытыми глазами.
«Кровь. У него на губах кровь».
Эти слова застучали у него в висках тяжеленным молотом, причиняя новую боль.
– Что… ты сделал? – с трудом выплевывая слова, проговорил Сава.
Нос хранил молчание.
Медленно, как в замедленной съемке, Сава повернулся на звук женского голоса. Дрожащий и подпрыгивающий луч фонаря наконец сфокусировался на очертаниях тела уголовницы.
Она все еще была голой, и в горле Савы застрял комок. Он пополз к несчастной, молясь про себя.
– Облака… – снова забормотала женщина, раздвинув ноги. – Белогривые… лошадки…
– Эй, – шепотом позвал Сава. Вздохнув, он направил луч в лицо женщины и едва не закричал.
– Облака… что вы мчитесь…
Она снова вздохнула.
– Без оглядки…
«Боже, боже… что они с ней сделали!..»
Сава подполз ближе, с ужасом глядя на кусок губы, свисающий рваным лоскутом. В левой щеке зияла дырка, сквозь которую поблескивали зубы.
Луч медленно пополз вниз, освещая обнаженное тело. На шее краснел распухший укус, одна залитая кровью грудь была без соска. Живот, бедра, плечи – все покрыто кровоточащими ссадинами.
– Не смотрите вы, пожалуйста, – продолжала женщина, неотрывно глядя в одну точку. – Свысока. А по небу прокатите нас…
– Не надо, – попросил Сава.
– Прокатите нас, – повторила женщина, будто не слыша зэка. – Облака.
Нащупав одеяло, Сава трясущимися руками укрыл несчастную.
«Прости. Но это единственное, что я могу сделать», – подумал он в смятении.
– Облака, – снова произнесла женщина. – Зэня?
– Все… – Сава почувствовал, как его глаза повлажнели от слез. – Все будет хорошо. Мне очень жаль.
– Домой, – очень тихо произнесла женщина. – Зэня, домой.
– Конечно. Домой.
Сава беззвучно плакал. Укрыв ее одеялом, он машинально гладил ноги женщины.
– Облака… белогривые…
– Не надо, – взмолился он. – А то они снова проснутся.
– Без оглядки, – устало произнесла женщина и вдруг тихо засмеялась. – Скоро домой. Да?
– Да, – выдавил из себя Сава.
Помедлив, он пополз к Ходже и осторожно потряс его за плечо. Зэк что-то пробубнил, натянув одеяло на голову.
– Ходжа… проснись, – проговорил Сава. Ходжа вытянулся, затем, не снимая одеяла с головы, проскрежетал:
– Какого рожна, Сава? В глаз хочешь?
– Ходжа…
– Мало тебе Зажим вхерачил? Так я добавлю.
– Ходжа, пожалуйста…
Уголовник сбросил с себя одеяло и резко поднялся, взъерошенный и разозленный.
– Че надо, валенок? – прошипел он.
– Ходжа, он чуть не убил ее.
– Кто? – раздраженно спросил зэк. – Кого убил, придурок?
– Нос. Нос искалечил женщину. Она вся в крови.
Ходжа издал сиплый звук сдувшейся камеры.
– Да хер с ней. Тебе что, под венец с ней идти?
Сава облизал пересохшие губы.
– На него нужно одеть наручники. Он ненормальный. Ходжа, он опасен!
Сава старался говорить как можно убедительнее, но, судя по реакции Ходжи, не очень-то у него это получалось.
– Отвали, Сава, – зевнув, проговорил Ходжа. – Утром разберемся.
– Ход… Ходжа, ннн… нет, – испуганно забормотал Сава. От страха он начал заикаться. – Послушай… Парни говорили, что этот Нос непростой тип. Это он с виду спокойный. Помнишь, как он на тебя в автозаке напал? И еще. Он единственный, кто был в наручниках. Это…
Зэк понизил голос:
– Говорят, он кого-то съел. Сожрал, как зверь. Поэтому ему и зубы повышибали, пока его к нам этапировали. Повышибали, да не все… Ходжа, он людоед!
– Ложись спать, – сонно отозвался Ходжа. – Или я сам тебе повышибаю…
– Ходжа! Ходжа! – позвал Сава, но зэк снова укрылся одеялом и больше не отвечал.
Сава вполголоса выругался.
Несколько минут он просидел в полном молчании, осмысливая ситуацию.
Женщина тоже притихла.
«Наверное, она уснула», –  подумал Сава, одновременно признавая нелепость и идиотизм этой мысли. Потерять сознание при таких ранах – можно. Но никак не уснуть.
«Я просто боюсь проверить, как она. Боюсь еще раз увидеть ее».
Нет, она не спит.
Скорее всего, все так же молча лежит с открытыми глазами, безразлично рассматривая сосновые бревна, которые служат потолком их временного пристанища.
«Я убью его».
Сава мысленно повторил эти слова, пытаясь убедить себя, что действительно способен на это. Направив луч фонаря на Носа, ему стоило громадных усилий не закричать. Поза зэка не изменилась – он сидел точно так же, как несколько минут назад. С точно такой же леденящей ухмылкой на лице, покрытом багрово-засохшей коркой крови.
Как только он выключил фонарь, улыбка зэка стала еще шире, а веки приподнялись, словно заслонки. Только Сава этого уже не видел. Не знал Сава и того, что Нос очень хорошо слышал его короткий разговор с Ходжой.

– Сава!
Он сел, растерянно оглядываясь. В землянке было светло.
И он был один. Ни его спутников, ни женщины не было, только смятые одеяла и пустые консервные банки.
– Вылезай, валенок! – раздался грозный голос Зажима, и Саву словно подбросило. Он заторопился наверх, словно послушная собачонка.
Они сидели на земле, словно три старых ворона, и ощупывали его пристальными взглядами, как необычную диковинку.
– Где… она? – проскрипел Сава. – Что вы с ней сделали?
Ходжа с Зажимом переглянулись, и на их небритых физиономиях зазмеились недобрые улыбки.
– А ты что, ничего не знаешь? – подмигнул ему Нос. Его лицо было абсолютно чистым, без единой капли крови.
– Только не включай дурку, – влез в разговор Ходжа. – Послушай, ты что, правда не помнишь, что сделал с ней ночью?!
– Нет, – холодея, ответил Сава.
– Посмотри на свои руки, ущербное, – предложил Зажим, и Сава, предчувствуя неладное, опустил глаза.
Дикий, нечеловеческий крик вырвался из его глотки, колени стали ватными, и он без сил опустился на землю.
Обе руки были по локоть в липкой крови. Почему он сразу этого не заметил?!
– Ты ее убил, толстяк, – раздался плавающий голос Зажима. – Вспорол ей живот и вытащил желудок. Распотрошил, как селедку.
Сава поднял мутный взгляд.
Нос, усмехаясь, вытащил из-за спины вещевой мешок, и совершенно некстати Сава обратил внимание, что на грубой материи медленно расплывалось темное пятно. Засунув внутрь руку, Нос выудил овальный предмет, багрово-черный, с сальной волосяной копной, похожей на жесткую гриву.
– Лови! – визгливо крикнул он, швыряя в него голову женщины.
Сава истошно завопил.
Голова лежала на его коленях, в остекленевших глазах застыло тупое недоумение. Рваный кусок губы свисал дохлой пиявкой.
Дрожащими руками Сава поднял голову. Из левой ноздри выполз муравей.
– Я не хотел, – всхлипнул Сава. – Понимаешь? Не хотел.
Глаза женщины приняли осмысленное выражение, изуродованный рот ощерился в жуткой улыбке. Теперь голова смотрела прямо на него.
– Белогривые лофадки, – прошамкала она голосом Носа.
Сава закричал, и голова разинула рот. Зубы, удлиняясь, потянулись наружу, словно костяные наконечники стрел.
Он кричал и кричал, а пилообразные клыки вцепились в его нос мертвой хваткой, вгрызаясь в плоть. Хлынула кровь, нестерпимая боль пронзила мозг. Перед расширенными глазами Савы маячило перекошенное лицо женщины, и ему казалось, что он может разглядеть каждую морщинку, каждую родинку и даже каждый капилляр на ее неестественно выпученных глазных яблоках…

Пронзительный, преисполненный животного ужаса крик чуть не разорвал барабанные перепонки, и Саве понадобилось несколько секунд, чтобы осознать – кричал он. От жуткой, всепоглощающей боли на лице.
«Сон… Отрубленная голова в руках – это сон».
Только боль, раздирающая ржавыми крючьями его плоть на лице, не была сном. Кто-то рвал и сдирал с него кожу. Живьем.
В то же мгновение носоглотка наполнилась горячей кровью, которая, пузырясь, застыла в глотке соленой киселеобразной жижей. Сава закашлялся, размахивая руками. Пальцы, скользнув по холодному воздуху, наткнулись на чье-то плечо.
– По… помогите! – задыхаясь, прохрипел зэк. Он начал захлебываться собственной кровью. В темноте мелькнула блеклая тень, и Сава услышал, как кто-то над самым ухом зашептал:
– Сожру тебя. Сожру вас всех.
Тень хихикнула и добавила еще тише:
– Всех до единого. 
– На помощь! – завопил Сава, отчаянно дрыгая ногами. Изо рта полетели брызги крови. – Ходжа! Зажим!!
Из темноты послышалась ругань Ходжи. Кто-то включил фонарь.
– Че за кипиш? – злобно выкрикнул Зажим.
Сава в ужасе ощупывал свое лицо, которое было непривычно липким и горячим. Пальцы коснулись рыхлой раны, отчего пульсирующая боль выстрелила новым раскаленным зарядом. Саву затрясло от ужаса – носа не было. Точнее, он еще болтался на лоскутке кожи, но с таким же успехом можно было сказать, что его не было.
– Зажи-и-м!! – тонко и гнусаво завизжал он. Судорожными движениями скинул с себя провонявшую потом рубашку, оторвал рукав и прижал импровизированный тампон к ране. – Зажим, он убьет нас всех!!!
Луч фонаря скользнул по его лицу, на мгновение ослепив. Зажим изумленно присвистнул. После этого он направил фонарь в другую сторону, и желтое пятно света остановилось на сгорбленной фигуре Носа. Он сидел, неторопливо вытирая лицо одеялом.
– Твоя работа, Нос? – с тревогой в голосе спросил Зажим.
– Он напал на меня, – совершенно спокойно отозвался зэк. – Хотел отомстить за ту свихнувфуюся идиотку. Я просто затитялся.
– Он… врет, – задыхаясь от гнева и боли, выкрикнул Сава. Тряпка, которой он закрыл рану, моментально набухла от крови. Любое прикосновение к оголенному хрящу причиняло невыносимую боль, от которой темнело в глазах. – Я же говорил… я же…
Не выдержав, он зарыдал. Из огрызка носа, хлюпнув, выполз розовый пузырь.
Зажим загремел наручниками.
– Ну-ка, протяни клешни, Нос.
– Зачем? – промурлыкал зэк, улыбаясь. У него был настолько простодушный вид, какой бывает у добропорядочного гражданина, сидевшего на лавочке с газетой и наслаждающегося хорошей погодой.
– Пожалуй, лучше тебе побыть в «браслетах», – рассудительно произнес Зажим. – Не хочу однажды утром проснуться без носа или уха.
– Я затитялся, – повторил Нос, но руки протянул.
Раздался отчетливый щелчок.
– Утром с тобой разберемся, – нахмурившись, сказал Зажим. – Все.
Испытующе взглянув на Саву, он бросил:
– Сам виноват, валенок. Вечно с тобой всякая хрень происходит. Сидел бы молча, ничего бы не было.
Саве показалось, что он ослышался. Внутри, словно варево под крышкой раскаленного котла, заклокотала ярость.
Зажим себя вел так, будто ничего особенного не случилось.
Значит, это он виноват? Что, они только ограничатся наручниками?! И все?! Можно спать дальше, будто ничего и не произошло?!!
«Будешь качать права, получишь еще», – услышал он внутренний голос.
– Нет… нет, Зажим. Слушайте… – Сава запнулся, отхаркивая скопившуюся во рту кровь. – Мне и этой женщине нужен врач! Я истеку кровью!
– Не истечешь, – буркнул Ходжа. – Заткни тряпкой дырку, и все.
– Он опасный псих! – всхлипывая, захныкал Сава. – Так нельзя… Наручники… ему не помеха. Его нужно связать! Прошу… вас.
– Не смотрите вы, пожалуйста, – медленно, чуть ли не по слогам протянул Нос, подмигивая Саве. – Свысока-а-а… а по небу прокатите нас…
– Зат… заткнись, – едва ворочая языком, проговорил Сава. Он чувствовал себя полностью разбитым – сказывалась потеря крови и болевой шок. – Заткнись, мразь.
Нос тихо рассмеялся. Откинувшись спиной к стене, он застыл, глядя на Саву из-под полуприкрытых век.
– Спокойной ночи, – шепотом произнес он, и Сава содрогнулся.
Он больше не уснет. Иначе эта нелюдь снова подкрадется к нему и обгрызет все лицо.
Оторвав от рубашки второй рукав, зэк поменял «тампон».
Кровь скоро должна остановиться.
Он потерпит. Обязательно потерпит.
Фонарь потух, и зэки вновь улеглись.
Сава придвинулся к женщине. Она глубоко дышала, укрывшись одеялом, и он, нащупав ее руку, робко погладил ее. Странно, но это придало ему немного уверенности.
– Домой…
Сава склонился над ней. Несколько капель крови, сорвавшись с его раны, упали ей на лицо, но, казалось, она этого не заметила.
– Послушай… ты должна бежать отсюда, – прошептал Сава, убедившись, что женщина не спит и смотрит на него.
Сквозь просвет в потолочном настиле скользнул бледно-желтый свет луны, и Саве стало видно ее лицо, бледное и окровавленное.
– Я… я помогу тебе. Беги. Или погибнешь. Утром они опять тебя изнасилуют. И если не придет помощь, мы погибнем.
Несколько секунд она безмолвно смотрела на зэка, потом вздохнула и отвернулась.
Сава вытянул трясущуюся руку, разглядывая ее в лунном свете. Кровь на ней быстро подсыхала, начиная стягивать кожу.
Потом посмотрел в темноту.
Нос.
Там, в трех шагах от него, сидел опасный психопат. Людоед.
«Он смотрит на тебя», – прошелестел в мозгу внутренний голос, и мужчина покрылся ледяным потом.

* * *

«Домой. Домой».
«Домо-о-о-ой…»
Заунывно-монотонный голос сновал по закоулкам сознания, словно смертельно раненный зверек, царапаясь в агонии и оставляя повсюду капельки крови.
Сава потер глаза, стараясь не касаться изуродованного носа. Стреляющая пульсирующими вспышками боль постепенно выровнялась, распространившись на все лицо ровной свинцово-ноющей маской. Губы и щеки распухли и отекли, словно их накачали силиконом. На лоб, вымазанный подсохшей коркой крови, приземлилась муха, и Сава торопливо согнал ее. Та улетела с недовольным жужжанием. Зэк скосил глаза, пытаясь разглядеть рану, однако из-за скудного освещения под землей едва ли что-то увидел. Ноздревато-бордовая каша, смахивающая на кусок застывшей лавы, – вот и все, что он смог рассмотреть.
Тем не менее в землянке стало светлее, и зэк понял, что наступило утро. Он огляделся. Женщина сидела, укутавшись одеялом, сквозь спутанные нечесаные волосы на него с тоскою смотрели рыбьи глаза.
Сава прижал указательный палец к губам.
Кроме уголовницы, в землянке спал еще один зэк, с головой накрытый одеялом. Судя по высунувшемуся ботинку, это был Нос, и Саву передернуло.
Наверху послышались приглушенные голоса, и он затаил дыхание.
Разговаривали Зажим и Ходжа.
– …Мать моя в шлепанцах… череп трещит, как будто меня вертухаи дубинками отхреначили, – жаловался Ходжа. – Эх, пива бы…
– Пива нет, – уныло отозвался Зажим. – Даже вода закончилась. Почему хоть че-то не заныкал?
– Дык, Зажим…
– Ладно, проехали. И курева тоже нет?
– Не-а. В автозаке все выкурили, – извиняющимся тоном проговорил Ходжа.
– А Доктор-то жмот, – заметил Зажим. – Мог бы табачку в рюкзак бросить.
– Дым могли ищейки учуять, – возразил Ходжа.
– До сих пор ни хрена не учуяли.
Несколько секунд они молчали, потом Ходжа озабоченно спросил:
– Слушай, дело тухлое какое-то. Накосячили мы вчера. И Нос этот…
– Ты о чем? – резко спросил Зажим. Послышалось журчание какой-то жидкости, и Сава не сразу сообразил, что кто-то из уголовников справлял малую нужду.
– О том, что Доктору не понравится, что мы наворотили. Эта курица из «стакана» зачем-то была нужна ему. А мы ее того… Того самого, короче… И кстати. Все ума не приложу, почему мне кажется, что я ее где-то видел?
Зажим рассмеялся злым дребезжащим смехом.
– Ну что ж, напряги извилины, может, и вспомнишь эту шмару. Вдруг это у нее после встречи с тобой мозги скисли? А насчет «того самого»… Доктор просил нас привести тех, кто с нами в автозаке. Ну да, просил беречь ее. Но жисть распоряжается по-своему. Ну, малость потрепало бабу ночью. Кто ее так покоцал? Нос. Вот пусть и отвечает. Я ему не хозяин. Захотел с телкой развлечься, ради бога. Пускай Доктор с него и спрашивает.
Ходжа издал нервный смешок. Судя по всему, аргументы Зажима его не убедили.
– Зажим, с Доктором это не прокатит. Малява была тебе адресована. Ты старший, а значит, в ответе за все.
Журчание прекратилось, после чего Зажим сказал:
– Да знаю я. А если на эту мутотень по-другому взглянуть, а?
– Как это?
Помедлив, Зажим неожиданно произнес:
– Кто он такой, этот Доктор? Ты знаешь, Ходжа?
Возникла пауза. Сава воочию представил себе опешившую физиономию Ходжи после столь неожиданно-убийственного вопроса. Провокационного вопроса.
– Доктор? – спросил Ходжа, словно изумляясь звукам собственного голоса. – Дык, это… кто ж не знает Доктора… Маляву тебе передал…
– Маляву? Какую маляву? – с нарочитым спокойствием удивился Зажим. – Первый раз слышу. Эй, кто-нибудь слышал про какую-то маляву?
Очевидно, до Ходжи стало доходить, какую опасную игру затеял его приятель.
– И конечно, ты ее не глотал, – язвительно заметил он.
– Не-а. На хрен мне бумагу есть? А если хотите – вперед, ковыряйтесь в моих катяхах.
– Ты с огнем играешь, Зажим, – предупредил Ходжа. – Доктор, если узнает…
– Плевать на Доктора, – зашипел Зажим, перебив зэка. – Я сам не пальцем деланный. В задницу эти зарубки. Дойдем до деревни, пересидим пару дней. Ты ведь из здешних краев?
– Ну… До поселка километров семь. Ну, может, десять.
– У меня в Плескачево кореш живет. Это где-то в окрестностях. На крайняк туда двинем. Ты ведь найдешь дорогу? – сказал Зажим. – Не ссы, Ходжа. Если со мной, решай прямо щас. Мне точно терять нечего. Сдаваться я не буду. Лучше сдохнуть от пули легавого, чем до конца дней валяться опущенным возле параши.
– Гм… – промычал Ходжа, после чего, понизив голос, спросил: – А с этими… что?
Капля пота скатилась по виску Савы, и он почувствовал, как его натянутые струнами нервы вот-вот лопнут. Сейчас все решится.
Именно сейчас.
– А ничего, – так же тихо ответил Зажим. – В расход.
– Всех троих? – хрипловато уточнил Ходжа.
Зажим ничего не ответил, но Сава не сомневался, что на этот вопрос уголовник ответил кивком.
Несколько секунд он сидел словно истукан, оцепенело глядя перед собой.
Их собираются убить.
Вот так-то.
Сава вдруг открыл, что предложение Зажима о предстоящей расправе прозвучало ровно так же, как обычно сплевывают на асфальт, тут же растирая плевок ногой, – небрежно, как бы между делом.
Убить, как плюнуть и растереть.
Собственно, вся его жизнь в застенках зоны едва ли была лучше этого растертого по асфальту плевка.
Зэки принялись что-то обсуждать (возможно, способы их устранения), но Сава уже не слушал их. Грязные пальцы нащупали пустую консервную банку из-под сайры, к которой прилип песок и комочки земли. Взгляд задержался на зазубренной кромке крышки. Быстро двигая крышку вперед-назад, он наконец отломал ее от банки и, смахнув с нее грязь, пополз к женщине.
– Слушай сюда, – зашептал он, пристально глядя ей в глаза. – Они хотят убить нас. Я отвлеку одного, но… Тебе придется продержаться здесь. Если мы выйдем вместе, они что-то заподозрят. Я скоро вернусь.
Женщина высвободила руки из-под одеяла, подавшись вперед, к Саве.
– Ты поняла меня? Сиди молча. И вот еще… На.
С этими словами зэк вложил в ее ладонь матово блеснувшую пластинку с крошечными зазубринами.
– Кто дотронется – режь. Лицо, горло. Не сдавайся, – инструктировал он.
– И мы уйдем домой? – чуть слышно спросила женщина.
– Да. Домой.
Сава погладил ее по голове, и за все время та впервые по-настоящему улыбнулась. Не безжизненно-тупой улыбкой умалишенной. Эта улыбка была преисполнена теплотой и надеждой. Так улыбаются бесконечно родному и близкому человеку, и грязные разводы на лице и рваный кусок губы не могли испортить эту улыбку.
– Облака… – свистящим шепотом проговорил Сава. Он старался не смотреть на прокушенную насквозь щеку уголовницы, но взор помимо воли все время утыкался в страшную рану с почернело-опухшими краями. – Белогривые…
– Лошадки, – закончила женщина, и глаза ее заблестели.
Сава кивнул и, развернувшись, принялся выбираться из землянки. Напоследок окинул взором неподвижную фигуру Носа, накрытую одеялом.
«Господи, сделай так, чтобы этот урод не проснулся».
Закряхтев, он полез наверх, и эта мольба автореверсом прокручивалась в его мозгу снова и снова.

– Зажим, – вполголоса позвал Сава, выкарабкавшись из землянки. Он боялся, что люди, задумавшие его убить (а люди ли они вообще?!), обязательно обратят внимание на то, что его руки буквально ходили ходуном.
Умолкнув, зэки одновременно посмотрели на него.
«Они знают. Знают, что я подслушивал их», – подумал Сава. На негнущихся ногах он приблизился к Зажиму, размышляя о том, что все может закончиться в сотые доли секунды. Один удар ножом в шею, и вот он уже на земле, с перерезанным горлом, бьется в агонии и хрипит.
Сава посмотрел на свои руки. Странно, они уже не дрожали, и это немного приободрило его.
– Чего тебе? – процедил Зажим. У него было помятое, раскрасневшееся лицо, под глазами набрякли темные мешки.
– Мне нужно кое-что показать тебе, – выпалил Сава. – Тут недалеко.
– Показать? – переспросил зэк, озадаченно почесав ухо. Он мазнул взглядом по широкой полосе засохшей крови, которая чернела на куртке Савы.
– Чего показать? Уж не свою ли елду, ущербное?
Ни слова не говоря, Сава засеменил в чащу.
– Иди за мной, – отрывисто сказал он. – Там еще один схрон есть…
– Какой схрон? Ты куда, валенок?! – рявкнул Зажим, и Сава буквально кожей ощутил, как взгляд уголовника копьем воткнулся ему в спину.
«Иди, – взмолился он про себя. – Пожалуйста, иди за мной, Зажим».
– Присмотри за ними, – бросил раздраженно Зажим, обращаясь к Ходже.
Сава убыстрил шаг. Сердце, словно осознав серьезность ситуации, увеличило ритм, насосом разгоняя кровь по сосудам и венам.
– Шутки удумал шутить? – крикнул Зажим, убыстряя шаг.
Саве почудилось, что голос зэка прозвучал прямо над ухом, и его ноги, не дожидаясь команды мозга, сами собой перешли на бег. От напряжения открылась рана на лице, выступила свежая кровь. Сзади послышалась ругань и треск сучьев.
«Только бы успеть…»
Ветки больно хлестали по лицу, и когда одна из них попала по оголенному хрящу, Сава болезненно вскрикнул.
Тяжелое дыхание преследовавшего зэка уже было совсем рядом, как впереди мелькнул просвет, и Сава, собрав последние силы, рванул к обрыву.
Ругаясь и рыча, на полянку, словно разъяренный медведь, вывалился Зажим. Увидев пропасть в нескольких шагах от себя, беглый зэк остановился. Умолкнув, он с изумлением озирался по сторонам.
– Видел? – задыхаясь, проговорил Сава. – Все, Зажим. Дальше дороги нет.
Словно очнувшись, Зажим резко крутанулся к зэку.
– Нет?! – с бешенством заорал он. – Это кто так решил, дырявый?! Ты?
Набычившись, он медленно пошел на Саву, его злобные глаза наливались кровью.
– Почему ты молчал, гнида? – прохрипел он. – Почему вчера ничего не сказал? Специально? Да?!
Сава сделал шаг назад. Сняв с носа очки, он убрал их в нагрудный карман.
– Да, Зажим, – очень тихо проговорил Сава. – Я сделал это специально. Иначе ты убил бы меня еще вчера.

* * *

Ходжа проводил недоуменным взглядом Зажима и посмотрел на землянку. Шагнул ближе, вглядываясь внутрь. И вздрогнул, увидев внезапно высунувшееся лицо Носа.
– Доброе утро, – поприветствовал зэк, обнажая частокол искореженных зубов.
– На хрен твое утро, – грубо ответил Ходжа. Он спустился вниз, отпихнув назад зэка.
– Сними «браслеты». Пожалуйста, – сказал тот, сделав просительное выражение лица. Нос сложил ладони, словно в молитве, чуть наклонив голову. Одновременно с этим в его глазах плескалось хищное веселье, никак не сочетавшееся со смиренной позой.
– Ну да. Прямо сейчас все брошу и сниму, – фыркнул Ходжа. – Обойдешься.
На лице Носа появилось настолько искреннее и неподдельное удивление, какое только может быть у ребенка, случайно обнаружившего, что Дед Мороз – выдумка.
– Почему?
– Во-первых, агальцы от «браслетов» у Зажима.
– А во-вторых? – проворковал Нос.
– А во-вторых…
Размахнувшись, Ходжа ударил его. Кулак пришелся в рот, из рассеченной губы хлынула кровь. Нос кубарем покатился по земляному полу, но тут же вскочил на ноги, как кукла-неваляшка. К изумлению Ходжи, на лице зэка ширилась глумливая улыбка, а окрашенные кровью губы придавали ему сходство со злобным клоуном.
– Слабовато, Ходжа, – засмеялся Нос. – Или ты меня погладить пытался? Хи-и-и! – Он высунул грязно-желтый язык, слизывая кровь. – Давай еще, неудачник. Может, на этот раз у тебя получится.
– Еще?! – выходя из себя, заорал Ходжа. – Мало тебе?!!
От второго удара Нос снова упал. Покрутил головой, фыркнул, словно недовольный пес, затем поднял взгляд:
– Что ж, уже лучфе.
– Еще, утырок?
Нос зашелся в кашляющемся смехе.
– Сними… сними с меня «браслеты», и тогда все будет честно.
– Я просто вернул тебе должок, уродец, – скривил губы Ходжа. – Не забыл, поди?
Нос захохотал с новой силой, брызгаясь кровавыми кляксами:
– Как хорофо, когда никто никому не должен!
– Закрой пасть! – прикрикнул Ходжа. Этот сумасшедший его раздражал и пугал одновременно, и зэк не мог определиться, какое чувство выводило его из себя больше. – Или выбью остатки твоих гнилых клыков.
Нос притих, с интересом разглядывая уголовника.
– Ты просто боифся меня, – проникновенным голосом вымолвил он, как если бы делился чем-то личным. – Вот и все.
Впереди шевельнулась бесформенная тень, и Ходжа увидел, как из темноты, покачиваясь, неуверенно выступила женщина. Смятое, покрытое засохшей кровью одеяло висело на ней, как тряпка на швабре. Грязная материя колыхнулась, обнажив бедро, на бледной коже которого полыхали следы укусов.
«Чертов психопат, – подумал Ходжа, переводя взор на рваную губу уголовницы. – Нужно будет как можно скорее кончать этого Носа».
В какой-то момент ему внезапно пришло в голову, что сегодня ночью вместо этой шлюхи и валенка Нос мог проявить интерес, например, к его физиономии.
Ходже стало не по себе.
– Сядь, – нахмурившись, приказал он, видя, что женщина продолжает взирать на него бессмысленно-кукольным взглядом. Сейчас она не вызывала ничего, кроме отвращения. И как у него мог подняться на эту курицу вчера вечером?!
– Сядь! – повысил он голос, и уголовница, замешкавшись, подчинилась. Она неуклюже плюхнулась, упав на ягодицы, словно мешок с влажным бельем.
– Кто ты, девочка? – вдруг мягко поинтересовался Нос. Он старательно слизывал с губ и подбородка кровь. – Кто ты и что у тебя на уме?
– Отвали от нее, – недовольно сказал Ходжа.
– Да я просто беседую с дамой, любезный, – миролюбиво отозвался Нос и снова повернулся к женщине: – Зачем ты здесь? А? Ты ведь не случайно тут оказалась. Так?
Рыбьи глаза женщины моргнули, и Нос перестал улыбаться.
– Ходжа, нужно уходить.
Зэк усмехнулся.
– Мы с Зажимом, пожалуй, последуем твоему совету, картавый утырок. А ты останешься здесь. Вы все останетесь, – поправился он, сделав акцент на «вы».
Нос глубокомысленно покачал головой.
– Ты ничего не понял. Я видел сон. В нем я видел нас. И мы были мертвые. Синие и распухфые, как утопленники. Я верю в сны, и я пока не готов умирать. Ходжа, сейчас мы не на правильном пути. Это не футки. Чем быстрее мы сойдем с этой тропы, тем лучфе. Для тебя в том числе. Теперь ты меня понимаеф?
Он хотел продолжить, но Ходжа, потеряв к зэку интерес, нетерпеливо оттолкнул его в сторону. Переставляя ноги, он начал не спеша приближаться к женщине, которая что-то бессвязно бормотала, кутаясь в одеяло. В мозгу, вспыхивая и похрустывая, как разгорающийся костер, ширилось и разбухало одно-единственное:
«Это она. Это она. Это она».
Ходжа видел перед собой невыразительные глаза сумасшедшей, два выпукло-мутных студенистых шарика, в которых он, как в зеркале, мог разглядеть самого себя.
Внезапно взгляд зэчки заискрился, и затуманившая блеклая пленка исчезла. Она хихикнула.
– Я тебя видел, – вырвалось у Ходжи.
Он не узнал свой голос – чужой и надтреснутый, как у умирающего старика.
Пересиливая себя, он придвинулся к ней ближе.
– Я видел тебя, – хрипло повторил он, указывая на закутанную в одеяло фигуру пальцем с черным от грязи ногтем. – Я узнал тебя. Меня возили на очняк по моему делу… и…
Ходжа сглотнул подкатившийся к глотке липкий комок.
– …И пока ждали следака, нас оставили в «дежурке». Там работал «ящик»… ты…
Женщина снова хихикнула и неожиданно провела ребром ладони по шее. Взгляд ее стал оценивающе-холодным.
Ходжа замер, словно упершись в незримую стену.
– Тебя показали во весь экран. Ты… тебя подобрал один водила на трассе, – пробубнил он. – Он был с корешем, и ты…
Ходжа облизнул губы, язык вмиг стал сухим и шершавым, как мочалка. Ему вдруг с неудержимой силой захотелось выбраться из этой дыры и оказаться наверху. Там, где солнце и трава.
Да, наверх. Пускай Зажим сам разбирается с этими стукнутыми…
– И фто же она сделала? – с сочувствием поинтересовался Нос. Он бесшумно приблизился к уголовнику и, встав у него за спиной, оскалился.
– Она…

* * *

– Ну что ж… – ухмыльнулся Зажим. – Раз я не сделал это вчера, я исправлю свой косяк и сделаю это сейчас. Похоже, ты засиделся на этом свете, валенок.
Он надвигался вперед, оттеснив побледневшего Саву к самому краю обрыва, и тот, оглянувшись назад, с трудом подавил рвущийся наружу вопль. Еще пару шагов – и он сорвется вниз.
– Выбирай, ущербное. Скинуть тебя отсюда? – предложил Зажим. – Или пинать ногами, пока ты ласты не склеишь?
Он взмахнул левой рукой, и в следующее мгновение его цепкие пальцы стискивали полуоторванный нос Савы.
– Знаешь, почему меня прозвали Зажимом? – спросил зэк, дыша в лицо Саве жуткой смесью перегара и рыбных консервов с луком.
Зажим потянул за собой уголовника, уводя его от края пропасти.
– Потому что если я в кого-то вцеплюсь, то это намертво. Как хватка питбуля. Как клещ, – прошипел он, и спустя секунду его громадный кулак с ужасающей силой врезался Саве в голову.
В мозгу что-то с треском взорвалось, словно новогодняя хлопушка. Сава грузно осел вниз, при этом из его правого глаза что-то выскользнуло, упав в пожухлую траву. В толстых пальцах Зажима остался кончик носа мужчины. Сморщенный и почерневший от спекшейся крови, он смахивал на чернослив. Брезгливо морщась, Зажим отправил щелчком ногтя оторванный нос в пропасть. Теперь его больше интересовал предмет, выпавший из глазницы Савы. Как и то, почему…
Внезапно до него дошла вся абсурдность ситуации. Зажим изумленно вглядывался в пустую дырку на лице Савы. Дырку там, где, по сути, должен быть правый глаз.
Затем снова уставился в траву. Нагнувшись, поднял странную штуковину овальной формы. Предмет был идеально гладкий и тепловатый на ощупь. На Зажима равнодушно смотрел стеклянный зрачок, обрамленный темно-серой радужной оболочкой.
Сава поднялся на ноги. Теперь вместо носа на его круглом лице зияла рваная рана, из которой, словно из открытого крана, хлестала кровь, прокладывая поверх черной, заскорузло-кровяной корки на свитере свежую ярко-алую дорожку.
Однако Сава, казалось, совершенно не обращал на это внимания и лишь подобрался словно пружина. Его взгляд был прикован не к Зажиму, а к едва видневшемуся силуэту, мелькающему сквозь стволы деревьев.
Человек. И этот человек быстрым шагом направлялся к ним.

– Хрена себе, – присвистнул Зажим, вертя в руках глазной протез. – Так ты че, одноглазый, валенок?
– Ага, – гнусаво подтвердил Сава. – Одноглазый. Как Лихо из сказки.
Глядя на него, Зажим с недоумением отметил, что толстяк выглядел вполне спокойно, а не верещал от ужаса и боли, как это было всегда, когда он попадал под раздачу.
Более того. С оторванным носом и пустой дырой вместо глаза Сава выглядел жутковато, и пыл Зажима заметно поубавился.
– Ты как конструктор-самоделкин. Уже на куски разваливаешься, – засмеялся он, но смех прозвучал неестественно.
Лицо Савы изменилось. Единственный глаз с холодной настороженностью следил за ним, и Зажиму почему-то подумалось об охотнике, который в прицел своего карабина поймал зверя. И сейчас этот рыхлый валенок, как никогда, смахивал на этого самого охотника…
Сава сделал маленький шажок вперед.
– Этот глаз мне выколол один урод. Штопором. Много лет назад, – ровным голосом пояснил Сава. Он говорил так, будто обсуждал с Зажимом погоду.
Еще один шажок вперед.
Зажим плотно сжал губы.
«Какого рожна?!»
Его охватила злость за минутную растерянность, вызванную неожиданной переменой в поведении Савы.
Зажим швырнул в пропасть стеклянный глаз и обернулся, напряженно глядя на Саву, который неумолимо надвигался на него.
– Этот урод убил моего отца. Отрезал ему голову, – улыбаясь, проговорил Сава. – А потом я снял с его головы кожу. Как кожицу с мандарина.
Он с хлюпаньем втянул воздух влажно-красными дырами, которые теперь служили ему носом. Потом сплюнул в траву длинной нитью слюны, окрашенной кровью.
– Мне плевать на твоего папашу, – неуверенно сказал Зажим, и Сава осуждающе покачал головой.
– А мне – не плевать, – строго ответил он. – Я любил его.
Когда он оказался в метре от Зажима, тот, хрипло вскрикнув, замахнулся. Однако его массивный кулак, вместо того чтобы, как всегда, сбить жертву с ног, неожиданно встретил пустоту. Тут же локоть его руки был перехвачен и с хрустом вывернут из сустава. От резкой боли у Зажима перехватило дыхание, крик застрял где-то посредине глотки. Сломанная рука повисла плетью.
Расширенными глазами он видел, как теперь замахивается Сава. Зажим попытался отбить удар здоровой рукой, но опоздал, и кулак зэка врезался ему в скулу. Зажим упал навзничь и неуклюже забарахтался, пытаясь встать.
Человек вышел из леса и теперь шагал по самому краю обрыва, стремительно сокращая расстояние между собой и зэками.

* * *

– Она…
Ходжа запнулся. Сознание отказывалось принимать факт, услужливо предоставленный ему памятью, на которую уголовнику до сегодняшнего момента еще не приходилось жаловаться. Но то, что баба, случайно увиденная им год назад по «ящику», и эта ненормальная курица, завернутая, как привидение, в одеяло, один и тот же человек, сомневаться не приходилось.
– Она отрезала этому дальнобойщику башку. Потом другому, его корешу. Сунула их в пакет, как баскетбольные мячи, и пошла дальше по трассе, – охрипшим голосом проговорил он. – Там ее и взяли.
Женщина тихо засмеялась.
– Смешно?! Что ты ржешь, сука? – взвизгнул Ходжа. – Это ведь была ты!! Ты!!!
– Опачки, – шепнул Нос над самым ухом, и Ходжа от неожиданности подскочил на месте. Едва он успел развернуться, как сцепленные в «замок» руки Носа опустились ему на голову. И еще раз.
Пискнув, Ходжа свалился на земляной пол, прямо на остатки вчерашнего «пиршества». Сиротливо звякнула консервная банка. Опустившись на колени, Нос ударил оглушенного зэка в третий раз, и глаза Ходжи закатились.
Нос довольно хрюкнул, погладив застывшее лицо Ходжи.
– Жестковат…
Выпрямившись, зэк доверительно произнес:
– Ну вот. Теперь нафему разговору никто не мефает. Да, детка?
Женщина улыбнулась. Изо рта закапала слюна.
– А я ведь знал, что ты непростая девофка, – зашептал Нос. – Ты правда убила тех бедолаг?
Он судорожно вздохнул и, опустив руки, провел пальцами по ширинке.
– Мне нравится, как ты поеф. У тебя бархатный голос, детка. Ты знаеф ефе какие-нибудь песенки? А, детка? Давай вместе…
Женщина замерла.
– Давай, – продолжал шептать Нос, придвигаясь к ней все ближе и ближе. – Пусть бегут неуклюже… Пефеходы по лужам… Ну что же ты молчиф?
Он облизнулся.
– Возвратяясь к моему сну, детка. Я видел вас вместе. Тебя и того самого толстяка, которого мне помефали съесть. Вы ведь вместе, правда? Что вас связывает? Вы такие разные. Все равно что роза и кактус. И кстати. Я все равно его доем. Я всегда доедаю то, что на тарелке.
Приблизившись вплотную к женщине, он остановился, пожирая ее глазами.
– Его я доем. А тебя выпью. Ты очень сочная и сладкая. Знаеф, фто человека можно выпить? Оказывается, можно. Я могу тебя выжать, как апельсин. Хочеф это увидеть?
Он разинул рот, словно намереваясь заглотить голову женщины целиком, не прожевывая, и ее обдало волной зловонного дыхания.

* * *

Зажим предпринял попытку встать, но ударом ноги Сава вновь опрокинул его на землю. Другой ногой наступил зэку на сломанную руку, и Зажим взвыл от пронзительной боли.
– Больно? – с деланым сочувствием полюбопытствовал Сава, убирая ботинок.
– Ты… на ремни порежу, гнида! – взревел Зажим. Перед глазами сверкали багровые всполохи, застилая обзор.
Встав на колени, Сава сжал кисть левой руки уголовника.
– Я могу и ее сломать, – сказал он. – Но не буду. Потому что человек, который ждет встречи с вами, просил ничего вам не делать. Хотя следовало бы вас убить. Но я обещал. Поэтому мне приходилось терпеть до последнего.
– До последнего? – глупо переспросил Зажим. Он ровным счетом ничего не понимал, и все происходящее начинало казаться ему идиотско-нелепым сном. О чем толкует этот долбаный жирдяй?!
– Ты похож на пустую тыкву, Зажим, – между тем говорил Сава. Он наклонился над Зажимом, и кровь, вытекающая из багрового кратера на его лице, оросила грудь уголовника тяжелыми каплями. – Знаешь, их еще на Хеллоуин делают? Ты точно такая же тыква. Внешне вроде бы не по себе и даже страшно. А внутри – одинокая свеча и ошметки подсохшей мякоти с семечками. Пройдет время, и тыква скукожится, начнет сохнуть. А потом и вовсе развалится. Кстати, Зажим. Ты грибы любишь?
Где-то сбоку шевельнулась тень, и Зажим машинально повернул голову. Рядом с Савой кто-то стоял.
– Доктор? – проблеял Зажим, надеясь на чудо, но Сава покачал головой:
– Нет. Не Доктор.
Что-то тяжелое обрушилось на голову Зажима, и его окутала липкая тьма.

* * *

– Иди… иди ко мне… сладкая, – хрипло шелестел Нос.
Он протянул руки, чтобы сорвать одеяло с женщины, но она внезапно сама подалась вперед, яростно шипя. Нос отпрянул, почувствовал обжигающую боль на щеке. Взгляд выхватил тускло блеснувшую крышку от консервной банки, которую остервенело сжимала сумасшедшая.
– Это даже интересно, – захихикал Нос, трогая пальцем глубокую царапину. Грязным нестриженым ногтем он намеренно отвернул край раны, усиливая кровотечение. – Это даже… Необычно. Я люблю, когда больно.
Женщина попятилась назад, уткнувшись спиной в стену. Одеяло нехотя сползло с ее тела, как старая змеиная кожа.
– Давай ете раз, – вдохновенно проговорил Нос. – Ну же.
Она замахнулась.
Зэк без труда уклонился от зазубренной пластины, после чего нанес молниеносный удар женщине в подбородок. Черные волосы зэчки взметнулись тяжелой копной, голова со стуком ударилась об стену, и она медленно сползла вниз. Консервная крышка вывалилась из ослабевших пальцев.
Нос насупленно выпятил нижнюю губу, став похожим на обиженного ребенка.
– Нет. Так мне скучно, – протянул он. Наклонившись над поверженной, он просунул указательный палец в сквозную рану в ее щеке, покрутил им, словно желая расширить отверстие. Вытащив палец обратно, Нос целую минуту с зачарованным видом глазел на испачканную кровью подушечку. Затем встал на четвереньки, словно собака, и, нагнувшись, облизнул рваную щеку женщины.
– Знаеф, какие самые вкусные ранки? – заговорил он, отстраняясь от ее лица. – Не повериф. Самые вкусные – с дуфком.
Его глаза-монетки блеснули, будто по ним прошлись тонким наждаком.
– Когда за ними не ухаживают и они начинают нарывать. Они пахнут по-особенному. Вроде вяленого мяса с пряностями…
За спиной людоеда раздался шорох, и он, резко обернувшись, увидел перед собой… Саву. Только он был другим. Без одного глаза, с сочащейся кровью из раны на лице и перекошенным от испепеляющей ярости лицом.
– Не наелся, гнида? – процедил он, с размаху опуская на голову Носа полено.

Часть II

По грибы старик собрался,
А в грибах не разбирался…
Не запутаться дабы –
Взял он книжку про грибы.
Старичок сидел у елки,
По строке водил рукой,
А вокруг шептали волки:
– Ишь ты, грамотный какой!
В. Шульжик

Всякий гриб в руки берут, да не всякий в кузов кладут.
Поговорка

Мужчина в камуфляже заглянул в землянку.
– Ну и срач развели, – с укором сказал. – Скоро ты там?
Наружу высунулась взъерошенная голова Савы.
– Она без сознания. Этот урод чуть не убил ее.
– Я дам нашатырь, – предложил «камуфляж». – Нос тоже там?
Сава ничего не ответил. Упираясь руками в землю, он выбрался наружу.
– Нос внизу? – повторил незнакомец, но вместо ответа Сава неожиданно коротким ударом свалил его с ног. «Камуфляж» резво поднялся, вытирая кровоточащую бровь. На его загорелом лице, заросшем густой рыжей бородой, не было злости, лишь легкое удивление.
– Берега попутал, Сава? – спросил он, сплевывая кровь. – Смотри, не обожгись.
Сава шагнул вперед, и рука бородача легла на рукоятку охотничьего ножа.
– Не советую, – предупредил «камуфляж». – Сбавь обороты, парень. Я тебе не враг.
– Не враг? – усмехнулся Сава. Он отошел назад, расставив в стороны руки, как если бы намеревался заключить бородача в объятия. – Поговорим о врагах, Дикий?
«Камуфляж» осклабился, но руку с ножа убрал, хотя и с неохотой.
– Как я тебе? Хорош жених? Отхераченный, как боксерская груша, да еще без носа? – проскрипел Сава. – Хорошо, что еще по кругу не пустили, как петуха. Нравится?!
– Сава…
– Мою женщину трахнули, как вонючую шлюху, – не дал ему договорить зэк, и его единственный глаз мстительно сверкнул. – Ты это осознаешь, Дикий? Этот психопат прогрыз ей дыру на лице! Как мышь в мешке с гречкой! А ночью чуть не сожрал мой нос!
– Нос сожрал нос, – вполголоса произнес Дикий и прыснул. – Извини. Каламбур, однако. Мне очень жаль, Сава, но это просто форс-мажор. Ничего в этой жизни нельзя предугадать заранее.
– Почему ты изменил планы? – крикнул Сава, с отчаянием сжимая кулаки. – Мы же договаривались, твою мать! Что все закончится вчера вечером!! Ты не представляешь, что мне пришлось пережить за эти сутки!!
– Ты все правильно сделал, – закивал Дикий. Он сорвал с ветки листок и, свернув его вдвое, промокнул им разбитую бровь. – У меня вчера появились неотложные дела. Пришлось срочно заняться грибами, хе-хе. Сезон-то еще не окончен.
Он снова хихикнул, и Сава окинул его ненавистным взглядом.
– В любом случае наш план выгорел. Ты на свободе, твоя Олеся тоже. Вы вместе. Чего еще надо? Ну, произошли некоторые потери. Стоит ли обращать внимание на подобные мелочи?! Выше нос, Сава, – сказал Дикий.
Произнеся последнюю фразу, бородач спохватился, покосившись на уродливую дыру, которая зияла посреди лица уголовника.
– Очень к месту, – угрюмо отозвался Сава. – Всегда ценил твое чувство юмора.
– Кстати. Не мог не заметить, что вас пятеро. Ты говорил, что в автозаке будет шесть человек? То есть четверо, вы с Олесей не в счет, разумеется.
Сава устало пожал плечами:
– Дикий, я не в курсе. Да, должны были еще Якута везти, но у него вроде заседание перенесли.
– Это плохо, – озабоченно произнес Дикий. – Одного не хватает. Мы так не договаривались.
– Ну, уж прости, отец родной! – теряя терпение, воскликнул Сава. – Наверное, ты чуток подзабыл, в качестве кого я там находился. Где я тебе сейчас четвертого найду? Здесь, в лесу?
– Ладно. Времени мало.
Снизу раздался стон, и Сава вздрогнул.
– Это она.
– Ну вот, – улыбнувшись, сказал Дикий. – И нашатыря не нужно.
– Нам обоим нужен врач, – напомнил Сава. – И как можно скорее.
– Будет вам врач, – весело отозвался Дикий. – Заштопаю вас, как новенькие будете. А сейчас надо торопиться. Моя база в паре километров отсюда. Быстренько приводим эти грибочки в состояние «стояния», и вперед.
Но прежде чем Сава начал спускаться вниз, к Олесе, он схватил его за плечо. Зэк раздраженно обернулся.
– И еще, парень. Больше никогда не поднимай на меня руку, – тихо промолвил Дикий. – Я все понимаю. Ты устал, возбужден. Твои нервы ни к черту. Поэтому я сделаю вид, что этого удара не было. В первый и последний раз. Никогда и никому я не позволяю притрагиваться к себе. Догнал?
Сава смерил «камуфляжа» ничего не выражающим взглядом, после чего скрылся в землянке.
– Родная… Прости меня.
Услышав эти сбивчивые извинения, Дикий не смог сдержать презрительной ухмылки.

* * *

Вечером того же дня 
Массивная дверь слегка приоткрылась. Сава осторожно заглянул в комнату, молча глядя на спящую женщину. На лице Олеси белела свежая повязка, губа зашита, все ее раны и ссадины обработаны и заклеены пластырем.
Взгляд Савы упал на босую ступню, выглянувшую из-под теплого одеяла. Вид беззащитно-трогательных пальчиков заставил его сердце сжаться.
«Потерпи», – мысленно попросил он и, ступая на цыпочках, бережно прикрыл ногу Олеси. Женщина вздохнула и перевернулась на другой бок.
Беглый зэк бесшумно вышел из крохотной комнатки.
– А, вот и наш доблестный рыцарь, – усмехнулся Дикий, увидев Саву. – Привет, Айвенго. Добро пожаловать в Томский заповедник «Северный Лог». Государственный инспектор Владимир Бойко, в простонародье Дикий, к вашим услугам.
Сава уставился на Дикого. Тот снял свою камуфляжную куртку, под которой была черная майка-борцовка, при этом оставаясь в выгоревшей на солнце кепке. На плечах и крепкой жилистой груди егеря, заросшей седоватыми клочьями волос, пестрели цветные татуировки – громадный клубок извивающихся змей с разинутыми пастями. Когда обладатель наколок двигался, змеи моментально оживали, и Саве даже казалось, что он вот-вот услышит злобное шипение пресмыкающихся.
– В прошлый раз их было меньше, – заметил он.
– Правильно. В прошлый раз я был моложе. На очереди спина – у меня как раз скоро день рождения.
Дикий обвел рукой стол, приглашая Саву.
– Чем богат, как говорится. Вина, правда, не держу. Вместо этого готов предложить хорошего самогону, сэр рыцарь.
– Брось дурака валять, – устало произнес Сава, плюхнувшись на грубо сколоченный табурет. Бросил короткий взгляд на закуску. Запеченный в углях хариус, глубокая миска с вареной картошкой, присыпанной пахучим укропом, от которой поднимался горячий пар, тонко нарезанное сало с розовыми прожилками, маринованные опята, обильно посыпанные колечками лука, черный хлеб и, конечно же, крупная соль. Точно такая же была в том самом спичечном коробке, что Ходжа вытащил вчера вечером из вещмешка. В скудном свете двух керосиновых ламп казалось, что каждый кристаллик соли сверкал, словно алмазная крошка.
В центре стола высилась литровая бутыль самогона, по запотевшей поверхности которой капельки воды торопливо чертили неровные дорожки.
– Я не пью, – сказал Сава, покосившись на граненый стакан возле своей миски.
– Ну и хрен с тобой, – отозвался Дикий, наливая себе в железную кружку, потемневшую от копоти. – Я два раза не повторяю. Вон банка, там компот клюквенный. А если хочешь – могу воды набрать. У меня тут свой колодец.
Сава молча наполнил стакан компотом, и они, чокнувшись, выпили.
Дикий на мгновение зажмурился от удовольствия, затем, шумно выдохнув, нацепил опенок вилкой.
– Грибочки мои. Знал бы ты, какие тут колонии опят есть! – похвастался егерь. – Кстати, в наших краях даже рекордсмены есть! В 2011 году один мужик нашел подберезовик, так его шляпка была 36 сантиметров в диаметре! Высота – почти 30 сантиметров, и весил этот гигант два с половиной килограмма!
– Большой, – не мог не согласиться Сава.
– Вас уже ищут, – вдруг сказал Дикий. – Причем усиленно, и скоро они будут здесь.
Сава положил себе в миску картофелину и с меланхоличным видом принялся крошить ее вилкой.
Ищут так ищут… Сейчас он настолько устал и вымотался, что это известие не особенно цепляло его. Он еще раз оглядел собранную на столе закуску. Странно, по идее, он должен был наброситься на еду оголодавшим волком, ведь последний раз он ел почти сутки назад, да и то проглотил всего-то пару кусков сайры. Но аппетита почему-то совершенно не было. Зато у беглого уголовника крепло ощущение, что вместо носа сегодня ночью у него вырвали что-то изнутри, из его души. Вырвали грубо и безжалостно что-то очень важное и ценное для него и Олеси, несоизмеримое человеческими мерками.
Что это, душа? Честь? Достоинство?
«Впрочем, какая хрен разница», – мрачно подумал Сава.
Да, действительно. Но как бы то ни было, от этой странной и необъяснимой утраты ему хотелось выть и лезть на стенку.
– У меня радиостанция с доступом к закрытым каналам, – между тем болтал Дикий. – Я их разговоры слышу, как свою крякву на озере. Или как сейчас тебя. Так что не ссыте. Они пойдут цепью. Наверняка привлекут солдат… Примерно через пару дней вернутся, снова в гости заглянут. И уже после этого можно курить бамбук. Считай, пронесло.
– Уверен? – недоверчиво спросил Сава.
– Не в первый раз. На моей памяти уже три раза зэки бежали. Не будь я Диким.
– Дикий, – зачем-то повторил Сава, словно обкатывая эту кличку на языке. – У тебя ведь хорошее имя, Владимир. И у меня, кстати, тоже есть имя.
– Ну да, – рассеянно кивнул Дикий, вновь наполняя кружку. – Помню. Дима Савичев.
– Не-а, – закрутил головой Сава. – Дима Савичев исчез по дороге в суд. Собственно, Дмитрий Савичев появился ровно для того, чтобы спасти Олесю, свою гражданскую жену. И потом он исчез. Меня зовут Евгений. Евгений Сбежнев.
– Хорошо, – не стал спорить Дмитрий. – Евгений так Евгений. Но пока мы здесь, будь Савой. Лады? А то я так запутаюсь.
– Задолбали эти клички. Как в псарне, – бросил Сава.
– Знаешь анекдот про Владимира? Ясное Солнышко? – прищурившись, спросил Дикий, и Сава безучастно покачал головой. Меньше всего он сейчас хотел смеяться над анекдотом.
Егерь выпил, не чокаясь, и, с наслаждением закусив ломтиком сала, заговорил:
– Сидит царь Владимир на пиру, скучает. Смотрит, как бабы танцуют. Зовет шута, мол, приведи ко мне вон тут златовласку. Ну, шут подводит к царю девку. Она к нему на колени и так ласково: «Царь-батюшка, а почему вас так зовут – ЯсноСолнышко?» А Вован ей отвечает: «Видишь ли, красавица, сейчас все натанцуются и пойдут домой». Девка, мол, а я? Царь ей: «А ты останешься здесь и будешь делать мне минет. Ясно, солнышко?»
Сава криво улыбнулся, осторожно коснувшись нашлепка из пластыря на лице.
– Болит? – осведомился Дикий.
– Нормально.
Несколько минут они молчали. Сава вяло ковырялся в тарелке, в то время как Дикий жадно поглощал хариуса, заедая рыбу хлебом и луком.
– Кто такой Доктор? – спросил Сава, отхлебнув компота. – Мне всю плешь проели этим кренделем, пока мы по лесу лазили.
– Такой же, что и твой Зажим. Хорошо, что они знают друг друга. Можно сказать, нам повезло. Как сказал один киногерой в каком-то фильме, мир хоть и большой, но очень тесный. И сам Господь послал этого Доктора в мою теплицу.
Дикий холодно улыбнулся:
– Теперь это мой гриб. Гриб-грибочек.
Сава заерзал на табурете.
– Так это Доктор сам написал письмо Зажиму?
– Угу. Ты не представляешь, какого геморроя мне стоило, чтобы эта записка попала к вам в зону. И уже от тебя – Зажиму. Слава богу, есть у меня надежный человек из местных силовиков, он и подсобил… Так ты письмо прямо в автозаке передал?
Сава кивнул. Подумав, взял опенок и, закинув его в рот, принялся сосредоточенно жевать.
– А когда еще? Если бы я отдал маляву раньше, Зажим бы наверняка бы связался с Ромой Печорским. Тем, через кого якобы твой Доктор передал послание, – сказал он. – И тогда мне сразу бы наступили кранты. Но я все равно ни хрена не понимаю.
Дикий вскинул брови:
– Что именно?
Пока он наполнял свою кружку самогоном, Сава спросил:
– Зачем было устраивать этот цирк с малявой? Дикий, нас всех обыскивали перед автозаком! А если бы письмо нашли?! На хрена было все так усложнять?
– Риск – благородное дело, – философски заметил егерь. Его лицо раскраснелось от выпитого.
– Расскажи это Олесе, – сказал Сава, и тон его заметно похолодел. – Ей будет очень интересно послушать про риск.
– Сава, не гони волну. Ты опять за свое, – поморщился Дикий. – Можно подумать, если бы не было этого письма и вы ушли бы в лес, Зажим вел бы себя по-другому. Скажи, ты маляву видел? Я что там про твою супругу писал? Помнишь?
– Помню, – нехотя признал Сава.
– «Берегите то, что в стакане», – процитировал Дикий, махом осушая кружку. Он выдохнул, крякнув. – Что я еще мог сделать для твоей бабы?
– Не бабы, – тихо произнес Сава. – Женщины.
– Пускай будет женщина. Кто виноват, что этот Зажим без тормозов? Сава, прими то, что случилось. Тебе придется  это сделать. Обратно фарш не провернешь.
– Ты мог бы сопровождать нас, Дикий, – сказал беглый зэк, глядя егерю прямо в глаза. – Сказать, что ты человек Доктора. Ты в любом случае получил бы свои грибы или огурцы… Уж не знаю, что ты там высаживаешь в своих теплицах… И эти твари не посмели бы тронуть Олесю.
– Гм… Я не мог идти с вами, – сказал Дикий, барабаня мозолистыми пальцами по выщербленной поверхности стола. – У твоих нервных попутчиков могли бы возникнуть ненужные вопросы. И вообще…
– Что «вообще»?
Дикий начал вертеть в руках вилку, стараясь скрыть раздражение к собеседнику.
– На это были причины. Если бы все было так просто, я не стал бы рисковать вами.
Он поднял голову, всматриваясь в Саву.
– Все будет в порядке, братуха. Я бы на твоем месте радовался. Отсидитесь здесь пару недель. Ни одна собака вас тут не учует, сюда вообще никто не сунется. Заповедная зона как-никак. Местные власти меня знают, а я знаю их. Когда все устаканится, вы уедете. Я верну тебе паспорт, дам денег, помогу выбраться. В общем, как договаривались. Если надо будет, чуток внешность изменим.
Сава выдавил кривую усмешку:
– Куда уж еще менять-то? Уши отрезать?
– Экий ты капризный, – покачал головой Дикий. – Ничем тебе не угодишь. Впрочем…
Он поднялся со стула и вышел из кухни, а когда спустя минуту вернулся, в его руках были несуразные пластмассовые очки с прилепленными к ним громадным розовым носом и усами.
Дикий широко улыбнулся:
– Во. В самый раз. Примерь.
Сава хмуро взглянул на клоунские очки.
– Ты считаешь, это смешно?
– Я хотел тебя развеселить, – сказал Дикий, пожав плечами.
Он снова сел за стол и, наколов вилкой остывшую картофелину, отправил ее в рот.
– У тебя классная жена, – сказал он, не переставая жевать. – Она всегда мне нравилась. Фигурка – статуэтка.
– Спасибо, – отсутствующим голосом ответил Сава.
– Открой мне тайну, братуха. Твоя Олеся, она ведь… гм…
– Не мычи. Говори как есть, – резковато произнес беглый зэк.
– Она ведь, по сути, ребенок. Как ей удавалось в компании этой уголовщины не дать волю чувствам? Ведь такой, как она, сложно объяснить, что нужно потерпеть. Что нужно притворяться, будто вы незнакомы. Понимаешь, о чем я?
Некоторое время Сава молчал, и Дикий уже решил, что тот не желает обсуждать столь деликатную тему, как тот заговорил:
– Мы чувствуем друг друга. Иногда мы можем молчать часами, и нам уютно. Когда мне больно, это ощущение передается ей. Когда ей плохо, я тоже это сразу понимаю. Нам достаточно одного взгляда друг на друга, чтобы донести мысль, это как заряд тока по проводам – действует мгновенно. И это несмотря на то, что у нее разум малолетней крохи. Она живет эмоциями, а не рассудком.
Сава тяжело вздохнул:
– Когда мы шли по лесу, ей то и дело раздавали пощечины. Я ловил на себе ее умоляющие взгляды. Поверь, Дикий, лучше бы она плюнула в меня или выцарапала оставшийся глаз. Я чувствовал себя подонком, который сел в машину, отпихивая прочь собаку, которая все лето сторожила мою дачу. Все, мол, на хрен, я уезжаю!.. А она стоит и смотрит на меня с надеждой своими блестящими глазами. И все понимает… И когда я трогаюсь с места, она бежит за мной. Бежит, пока не падает в изнеможении…
У Дикого был настолько ошарашенный вид, словно наполовину съеденный хариус в его тарелке внезапно взбрыкнул, виляя своим запеченным хвостом.
– Ого… какие сантименты… – протянул он. – И это я слышу от человека, который уже второй десяток лет охотится за головами? Делает из них тсансы?
– Ты хочешь услышать мою исповедь? – вскинул голову Сава.
– Ладно, хватит.
– Хватит? Ни черта не понимаешь, Дикий.
– Все я понимаю, – возразил егерь. – Все пройдет, время лечит. Как душу, так и плоть. Ну, изнасиловали твою Олесю. Но это же тело. Ее тело, как и душа, принадлежит ей. Ну и в какой-то степени тебе. Вы ведь любите друг друга. Усвой, что даже если на твоей машине кто-то поездил, от этого она не перестает быть твоей машиной.
– Охрененная логика, – вспыхнул Сава. – Может, и тебе одолжить прокатиться, а?
– Перестань, я же образно. В общем, не гунди и хватит переживать насчет ваших шрамов. Их почти не будет видно. Вот только на щеке у Олеси останется рубец. Но я уже ничего не мог поделать, просто так рану не зашить. Там у нее сквозное отверстие. Но ничего, заживет. И нос тебе тоже приделать можно.
«Может, и можно. Только как насчет шрамов, которые внутри? И как насчет того, что Олесю изнасиловали?!» – хотел закричать Сава, но в последний миг остановился. Он взял со стола бутафорские очки с малиновым носом и надел их.
Дикий покосился на приятеля.
– А что, вполне себе, – хихикнул он. – Ты похож на спившегося Чапаева. Еще папаху и саблю.
Сава снял очки и, покрутив их, положил обратно на стол.
Насытившись, Дикий откинулся на спинку колченогого стула и задумчиво произнес:
– Я часто вспоминаю нашу первую встречу. Понесло меня сдуру в Подмосковье! Приятели охотники пригласили. Да вот только малость перебрали мы с бухлом, и я заблудился. Вышел из леса, вижу, в поле домик одинокий. Думал зайти, узнать, где хоть нахожусь, или воды на крайняк попить. А дальше…
Дикий засмеялся.
– А дальше как в сказке про Бабу-ягу. Сначала меня оглушили. Прихожу в себя и понимаю, что лежу на столе. Надо мной ты с пилой. А Олеся уже воду кипятила для варки тсансы… В общем, меня спасло мое красноречие… Еще бы чуть-чуть, и моя башка пополнила бы твою коллекцию. Только в засушенном и уменьшенном виде.
Егерь снял кепку, в которой сидел все это время, обнажив гладко выбритый череп, и, словно убеждаясь, что все на месте, на всякий случай пощупал голову.
Сава развел руки в стороны.
– Се ля ви. Считай этот день вторым днем рождения. Тебе повезло.
– И я о том же, – с довольным видом закивал Дикий. – Это просто чудо, когда я смог тебя переубедить, и ты понял, что я собой представляю. Эх… было время! Ну и в конце концов. Мы с тобой почти коллеги!
Егерь сцепил руки за затылком, глядя куда-то в потолок.
– Да, кстати. Ты вроде говорил, что вы ждали ребенка?
– Ждали, – сухо отозвался Сава. – Родился мальчик, Гена. С врожденным пороком сердца. Он умер через восемь месяцев. Олеся… Она очень переживала. Мы…
– Ладно, оставим тему, – торопливо сказал Дикий, видя, как у Савы предательски дрогнул голос. – А вот мне с женщинами вообще не везет. За всю свою жизнь мне нравилась только одна. Но и она исчезла.
Дикий кашлянул, словно желая потянуть время. – Есть у меня кое-какие подозрения… Ну да ладно. Это совершенно другая история.
Он оторвался от стула, положив крупные руки со сбитыми костяшками на стол.
– Судьба специально столкнула нас. Чтобы мы помогли друг другу, сечешь?
– Безусловно.
Помедлив, Сава спросил спокойным голосом:
– Ответить мне на один вопрос, Дикий.
Егерь нахохлился:
– Чего еще?
– Где они?
– Они? Ах, ты об этих… Где обычно. Пока ты дрых после того, как я зашил твой шнобель, я сделал им по уколу. Потом провел санобработку, и они ждут своего часа.
– Санобработку? – переспросил Сава, и Дикий кивнул.
– Я хочу посмотреть на них.
Дикий вплотную приблизил свое лицо к нему, так близко, что даже своим единственным глазом Сава мог рассмотреть каждую складку и морщинку на загорелой коже егеря.
– Я покажу тебе их. Нет проблем. Но только с одним условием, парень.
Сава плотно сжал губы. Он уже догадывался, что за этим последует.
– Мы с тобой в расчете. Ты обрел свободу и любимую женщину. Я получил то, что хотел. Мы помогли друг другу. Но только полный кретин поверит тебе, если ты скажешь, что не держишь зуб на мои грибы. Я вижу это по твоей физиономии, Сава. Обещай, что не будешь ничего предпринимать. Договорились?
Целую минуту Сава безмолвно смотрел на егеря.
– Ну так что? – настойчиво произнес Дикий. – Я могу тебе верить?
– Вполне, – не разжимая зубов, сказал Сава.
На худом лице Дикого заиграла улыбка, в то время как глаза продолжали оставаться осколками льда. Он накинул на татуированные плечи свою неизменную куртку.
– Вот и чудно. Пошли.

Они вышли из избушки лесничего, и Сава невольно залюбовался ночным небом, накрывшим лес угольно-бархатным покрывалом. Звезды пульсировали холодным блеском, словно подсвечиваемые изнутри снежинки, и каждая из них, казалось, мерцала своим единственно-уникальным светом.
– Идем, – поторопил его Дикий, и Сава послушно зашагал следом. Они обогнули старый бревенчатный дом с высокой двухскатной крышей и оказались возле приземистого сарая.
– Там моя лаборатория, – заговорщически подмигнув, сообщил Дикий. – Так сразу и не скажешь, да?
Сава кивнул.
Егерь выудил из кармана ключи, сунув нужный в скважину. Щелкнул замок, и дверь медленно отворилась. Пошарив рукой, Дикий включил свет, и у самого потолка замерцала тусклая лампочка, покрытая пылью.
– Мы точно сюда пришли? – озираясь по сторонам, с недоумением спросил Сава. Перед ним был старый верстак, заляпанный масляными пятнами, на котором высились темные и проржавевшие от времени тиски. На полу валялись скрученные проволокой рулоны линолеума, в углу виднелся железный ящик с инструментами. Противоположная стенка сарая была доверху заполнена дровами.
– Не соображаешь, да? – спросил Дикий. Шагнув к дровам, он нагнулся и, вынув одно полено, на что-то нажал. Выпрямившись, он осторожно толкнул стену, и на глазах изумленного Савы она, поскрипывая, отворилась, словно дверь.
– Верхний слой – все настоящие, – пояснил он, проводя рукой по дровам. – А дальше – обыкновенное произведение искусства. Оп-ля!
Егерь протиснулся в образовавшееся отверстие и, наклонившись, потянул на себя тяжелую дверцу погреба.
– Если нагрянут менты, прятаться будете здесь, – сказал он.
– А успеем добежать-то?
– Успеете. На подходе мои собаки залают, они задолго учуют незнакомцев. Потом, мое хозяйство забором огорожено. Просто так сюда не попасть.
– Это радует, – произнес Сава, но никакого восторга в его голосе не ощущалось. Скорее, унылая безысходность.
– Сюда, – позвал Дикий, начиная спускаться вниз, и Сава поспешил к люку.
Оказавшись внизу, егерь щелкнул выключателем, и подземелье озарилось ярко-голубоватым светом люминесцентных ламп, вмонтированных в потолок.
– Добро пожаловать, сэр рыцарь, – произнес Дикий. Из-за искаженной акустики его голос звучал приглушенно и отрывисто, как если бы каждая фраза отсекалась лезвием.
Сава закрутил головой. Потолок был низким, и идти приходилось, наклонив голову. Оглушающая тишина, спертый, неприятный запах вкупе с мерным потрескиванием нагревающихся ламп вызывали у него ассоциацию с моргом.
– Это я все сам выкопал, – хвастливо заявил Дикий. – Все-все сам делал.
Задевая локтями стены, они прошли по узкому коридору, оказавшись у крохотной дверцы. Провозившись с замком, Дикий распахнул ее, и они очутились в тесном подсобном помещении, не превышающем размер ванной комнаты.
– Смотри, – сказал он, махнув рукой в сторону лежащих тел. – Только чего на них смотреть? Это все равно что пялиться на сырую курицу – влажную, бледную и вялую. На нее приятно смотреть, когда она из духовки. С золотистой хрустящей корочкой, поджаристая, ножку потянешь – шкурка лопается, а из разломов дымок тянется… Объедение. Даже слюна во рту собралась.
Дикий облизнулся, но Сава не слушал его. Взор беглого зэка был прикован к двум обнаженным мужчинам, распластавшимся на деревянном настиле. Перед ним были Зажим и Ходжа, и оба они были без сознания.
«Они выбриты наголо», – мелькнула у Савы мысль.
Ну да.  Вероятно, для игры, в которую намеревался поиграть с ними Дикий, это имело определенный смысл.
«Мои грибы», – вспомнил он слова егеря и глубоко вздохнул.
Тела лежащих уголовников изобиловали тюремными наколками, местами выцветшими настолько, что вместо рисунка виднелись лишь размытые блекло-синие пятна. Сава отметил, что запястья и лодыжки мужчин были крепко стянуты ремнями из толстой грубой кожи.
– А если они очнутся? – спросил он. – Они перегрызут друг другу ремни и освободятся.
Дикий снисходительно качнул головой.
– Не освободятся. Эти ремешки не каждая собака осилит, а они и подавно. Да и не будет у них времени, чтобы грызть, потому что я намерен ими заняться прямо сейчас.
Сава присел на корточки, и Дикий положил на его плечо руку.
– Да-да, парень. Я прямо-таки ощущаю исходящие от тебя энергетические волны. И если бы у тебя сейчас в руках был нож, вероятно, ты воспользовался бы им. И даже я не смог бы тебе помешать, несмотря на твои обещания.
– В задницу, – хрипло сказал Сава, выпрямляясь. Он был поражен – Дикий буквально читал его мысли, слово в слово.
– А потом что? Ты отнесешь их в свою лабораторию? Или как там ее… теплицу? – задал он вопрос.
Егерь махнул рукой в сторону темного коридора, освещаемого одной-единственной лампой.
– Да. Хочешь туда? – вкрадчиво спросил он. – Желаешь прикоснуться к тайне, рыцарь? Ты еще никогда не видел созревание. Настоящее созревание.
– Нет, – последовал ответ.
– Ты ведь ни разу не был у меня.
Сава повел плечом:
– Мне было достаточно диска, что ты мне выслал.
Дикий залился визгливым смехом.
– Ты имеешь в виду, как я собирал урожай кукурузы?
Саву словно обдало колючим холодом. Совершенно некстати он подумал, что если бы диск с роликами, который прислал ему в свое время Дикий, попал бы в посторонние руки, «лаборатория» его коллеги накрылась бы медным тазом, а сам Владимир Бойко, он же егерь заповедника «Северный Лог», в лучшем случае загремел бы в психушку. Или получил бы пожизненный срок.
– Надеюсь, ты его уничтожил? – спросил Дикий. – Не хотелось бы, чтобы такой компромат валялся черт-те где. Просто хотел сделать тебе подарок на Новый год.
– Уничтожил, – эхом отозвался Сава.
Он вновь посмотрел в сторону мрачного коридора. Оттуда тянуло стылым холодом.
Дикий перехватил взгляд мужчины.
– Притягивает, да? Я знаю. Прямо как магнит. Я это вижу по твоему глазу.
Он перестал улыбаться, и его лицо приняло каменно-торжественное выражение.
– Это место не зря выбрано. Оно отмечено, парень. Если хочешь, дланью Господней.
Сава с усилием сглотнул плотный ком в глотке.
– Не сейчас, – выдавил он из себя, гадая, действительно ли он верит собственным словам. Где-то в закоулках мозга трепыхалась смутная мысль. Словно крохотная рыбка, бьющаяся на крючке. Вроде она уже не в воде, но и не в лодке, трепыхается где-то посредине в воздухе, окруженная обрывками тумана.
– Ну да, ну да, – закивал Дикий. Он упер руки в бок, всем своим видом показывая, что Саве тут больше делать нечего. Так и получилось.
Почесав кадык, егерь спросил, словно между прочим:
– Дорогу обратно найдешь? Тебе отдохнуть надо, а меня ждут дела.
Сава с трудом отвел взгляд от коридора. Теперь он вспомнил, что означала не дающая покоя мысль. Дергающаяся на крючке рыбка выскочила из пелены тумана, оказавшись в лодке, и теперь он мог ее хорошенько рассмотреть.
Как он сразу не обратил на это внимание?!
– Где Нос? Почему его нет среди моих «боевых товарищей»?
Дикий кисло улыбнулся:
– На кой тебе этот Нос сдался? Забудь уже о нем, Сава. Будь выше обстоятельств, тебе зачтется.
Сава почесал ухо:
– Ты говорил, что тебе нужны люди. И я тебе их привел.
– Сава, это не твоего ума дела, – сухо отозвался Дикий, начиная раздражаться. – Кажется, я тебе уже все объяснил.
– То есть Нос не при делах? Разве он не входит в число тех, кто тебе нужен? – с изумлением спросил Сава.
– Не входит, – отрезал егерь.
– Хорошо. Где он?
– Спит в моей гостиной.
Сава вздрогнул, его единственный глаз расширился. Если бы Дикий сейчас отвесил ему оплеуху, это произвело бы меньший эффект.
– Спит? – переспросил он, не веря своим ушам.
– Да, спит, – терпеливо повторил Дикий. – И на этом мы закрываем тему. Тем более что ты сам обосрался. Мы с тобой договаривались, что товар будет в порядке. А они все бэушные. Кто Зажиму руку сломал?
Сава сипло и отрывисто засмеялся.
– Дикий, если бы сегодня утром ты опоздал минут на пять, я вообще убил бы его. А потом убил бы тех двоих. Неужели ты ни хрена не соображаешь, в каком я был положении?!
– Мы уже все обсудили, – процедил Дикий. – А ты пилишь опилки от дров, которые давно сожгли, а пепел развеяли. И еще.
Он придвинулся вплотную к Саве.
– Если бы ты убил этих троих, тебе лучше было бы сброситься вниз с обрыва. Вместе со своей женой. Потому что вместо этих зэков я приволок бы сюда вас. Ясно, солнышко?
– Надеюсь, это неудачная шутка.
– Думай как хочешь.
– Почему ты так защищаешь Носа? – устало спросил Сава. – Этот отморозок очень опасен. А ты оставляешь его одного в доме! Там, где спит Олеся!
– Ну, во-первых, я закрыл гостиную.
– А во-вторых?
Дикий смерил Саву тяжелым, недобрым взглядом.
– А во-вторых, Нос не просто Нос. Это Александр Бойко, мой родной брат. И я выгрызу сердце любому, кто его тронет хоть пальцем.

* * *

Обратно Сава шел, словно окруженный вязким туманом.
«Брат?! Нос – брат Дикого?!»
Он тряс головой, словно подсознательно пытался избавиться от этой ошеломляющей новости, застрявшей занозой глубоко в мозгу.
Нет. Как это возможно?!
«Очень даже возможно. Тогда понятно, почему Дикий пошел на такой риск, ведь он убил одним выстрелом нескольких зайцев, – затараторил внутренний голос, будто оправдывая расчетливого егеря. – Он наконец заполнил свою теплицу. Вытащил из тюрьмы брата. Ну и, конечно, спас тебя с Олесей. Он на высоте. А ты в жопе».
Зайдя в дом, Сава остановился у запертой комнаты.
Если верить словам Дикого, за этой дверью находился Нос.
Он коснулся кованой ручки, сжал ее, осторожно толкнул дверь.
«Он спит», – всплыли в памяти слова егеря, и Сава с силой сжал челюсти. Так, что заныли зубы.
– Не сейчас, – прошептал он, с неохотой отпуская ручку.
Не сейчас.
Медленно ступая, он направился к Олесе.
Подходя к спальне, он услышал всхлипывающие звуки и торопливо распахнул дверь. Она сидела у окна и, хныча, пыталась содрать с лица повязку. Ей уже удалось снять несколько слоев бинта, растревожив рану. Снова показалась кровь.
Сава кинулся к ней.
– Все хорошо, – ласково заговорил он, прижимая женщину к себе. – Все позади, милая. Не надо.
– До… домой, Зэ…ня, – заикаясь, только и смогла выговорить она. – Домой… К Гене… К маме…
– Да, моя родная.
Сава гладил ее по голове, нашептывая на ухо нежности, и Олеся постепенно успокоилась.
– Больше не трогай бинты. Хорошо? Ты должна выздороветь, – сказал он, и женщина, помедлив, кивнула.
– Домой, – прошелестела она.
– Мы скоро уедем. Обещаю.
– К Гене?
Сава почувствовал, как внутри у него все сжалось.
– К Гене, – подтвердил он хрипловато, и голос его был преисполнен обреченной покорностью.
Как мог, он поправил повязку на лице любимой. Затем помог Олесе лечь в постель, а сам сел рядом.
– Ты хочешь чего-нибудь? Кушать? Пить? – тщательно выговаривая слова, спросил Сава, но она замотала головой.
– Я люблю тебя, – сказал он.
В громадных глазах женщины скользнуло отдаленное понимание.
– Давай споем песенку, родная. Давай? Твою любимую, – мягко предложил Сава, и Олеся, доверчиво прижав его исцарапанную ладонь к груди, кивнула.
– Ну, начинай, – тихо предложил мужчина.
Олеся моргнула, затем, шмыгнув носом, неуверенно произнесла:
– За окошком зацвела… Сиреневая веточка…
Она нахмурилась, словно вспоминая слова, и Сава ободряюще улыбнулся.
– В нашем классе появилась, – тихонько запел он. – Ну?
Олеся улыбнулась.
– Новенькая девочка. Платьице в цветочках, сапожки на замочках… Красивые косички…
Она замялась, с надеждой вглядываясь в лицо Савы.
– Длинные реснички, – закончил он и, наклонившись, нежно поцеловал ее в лоб.
Она снова улыбнулась, и Сава почувствовал, как где-то глубоко внутри у него затрепетал робкий огонек.
Все будет хорошо.
Обязательно.
Вскоре Олеся уснула, и он осторожно, чтобы не потревожить любимую, вынул руку, прижатую пальцами любимой.
Сава тяжело вздохнул.
Еще раз посмотрел на спящую женщину, ощущая, как наружу рвется надрывный, оглушающе-яростный вой.
Он смотрел на Олесю, но вместо ее родного и милого лица перед ним маячила ухмыляющаяся физиономия Носа. Блестящая от пота, с раззявленным ртом-ямой, в которой, словно ржавые куски арматуры, виднелись обломки зубов. И губы, и подбородок психопата были в крови.
Крохотный огонек, едва зародившийся в душе Савы, тихо угас.

* * *

Между тем егерь, заметно повеселевший после ухода Савы, тоже напевал песенку.
– Мы взяли корзинки, мы взяли кошелки, – бормотал он. – Идем по тропинке и смотрим под елки. Гриб, гриб, появись! Гриб, гриб, покажись!
Он хищно улыбнулся, блеснув ровной полоской зубов – крепких и здоровых. В отличие от своего родного брата.
– Под елкой – маслята. Их выводок целый, – с озабоченным видом проговорил он. Вынув из внутреннего кармана куртки пузырек с нашатырным спиртом, Дикий открыл его и сунул под нос бесчувственному зэку.
– Эй, просыпайся!
Голова Зажима дернулась, веки с трудом разлепились, словно склеенные. Зрачки бессмысленно вращались, пока наконец не сфокусировались на егере.
– Ты кто? – прохрипел Зажим.
– Дед Пихто, – ответил Дикий, хихикнув. – Не. Пускай я буду Агния Барто.
Зажим облизнул пересохшие губы, продолжая с идиотским видом пялиться на егеря.
– Чего? – только и смог вымолвить он.
Дикий прыснул от смеха. Впрочем, он быстро умолк, и его худое лицо приняло серьезное выражение.
– Под елкой – маслята. Их выводок целый, – поучительным голосом повторил он куплет детской песни. – Понял, тормоз? Но жаль, что куда-то запрятался белый!
Он снова хихикнул.
Зажим повертел головой, медленно приходя в себя. И по мере прояснения сознания его лицо наливалось багровой яростью.
– Ты не знаешь, куда белый гриб запрятался? А? – кривлялся Дикий.
– Какого хрена ты делаешь?! – спросил Зажим, злобно глядя на егеря.
Дикий напустил таинственный вид:
– В березовой чаще он прячется где-то. Вот так. И любой настоящий грибник знает это. Дошло до тебя, глупенький? Присядь, пожалуйста. А то мне так неудобно.
С этими словами Дикий начал приподнимать верхнюю часть туловища Зажима.
– Убери лапы! – рявкнул зэк, и Дикий замер. Рука скользнула в карман камуфляжных брюк, и через секунду перед лицом Зажима сверкнули никелем электромонтажные плоскогубцы. Егерь клацнул зажимными губками, блеснула крестообразная насечка.
– Гав-гав, – тихо произнес Дикий, снова клацнув стальными «челюстями». – Кто это у нас такой непослушный? У кого это голосок прорезался, а?
Он медленно провел плоскогубцами по крепкой груди зэка, на которой синела расплывшаяся татуировка кошачьей головы в мушкетерской шляпе. Губки инструмента разжались и тут же снова сжались, намертво стискивая сосок.
Истошный вопль эхом прокатился по темному коридору.
– Су… сука! – задыхаясь, проревел Зажим. – Разорву, бл…на!!
Продолжая улыбаться, Дикий усилил нажим, и глаза ополоумевшего от боли зэка вылезли из орбит. По хромированной поверхности плоскогубцев потекла струйка крови.
– Я… я… – прохрипел Зажим, но Дикий не дал ему договорить, закрыв рот широкой, заскорузлой от мозолей ладонью.
– Выслушай меня, дружок, – мягко произнес он. – Выслушай, прежде чем я тебе снова не сделал больно. Ты у меня в гостях, и главный здесь – я. Будешь плохо вести – я тебя накажу. Хорошенько подумай, прежде чем открывать рот.
Он убрал руку, внимательно глядя на зэка.
– Кто ты? – тяжело дыша, спросил Зажим, приходя в себя. – Кто за тобой стоит, фраер?!
– Это неважно, – отмахнулся Дикий.
Увидев, что зэк напряг руки, стянутые ремнем, он покачал головой:
– Не надо. Я не хочу тебе снова делать больно.
– Чего… чего надо от нас?
Вместо ответа губы Дикого снова раздвинулись в кривляющейся улыбке.
– Гриб, гриб, появись! Гриб, гриб, покажись! – завопил он восторженно.
Зажим смотрел на веселящегося егеря так, словно у него выросла вторая голова. Очевидно, беглый зэк в какой-то степени пытался убедить себя, что все происходящее – не что иное, как нелепый сон, или просто галлюцинации.
– Как бы не пожалеть тебе об этом, – сказал Зажим. Грудь быстро онемела, пылая обжигающей болью.
«Ну, погоди, ушлепок бородатый. Дай мне только освободиться» , – мрачно подумал Зажим.
Впрочем, надежды на скорое освобождение выглядели весьма призрачными. Ремни, которыми были стянуты его руки и ноги, оказались крепкими, не позволяя сделать даже малейшего движения.
– Посиди пока, – сказал Дикий и, подмигнув ему, занялся Ходжой.
Тот никак не желал приходить в себя, и Дикий, вздохнув, снова достал плоскогубцы. Зэк вскрикнул раньше, чем открыл глаза. На покрасневшем ухе выступила кровь.
Тяжело ворочая языком, он что-то невнятно пробубнил. Попытался боднуть Дикого головой, но тот шлепнул его по распухшему уху, что напрочь отбило у Ходжи желание к дальнейшему сопротивлению.
– Парень, ты хоть представляешь, чем это все может закончиться для тебя? – стараясь сохранять спокойствие, задал вопрос Зажим. Уголовник прилагал неимоверные усилия, чтобы его голос звучал грозно и решительно, в то время как его внутренности словно безжалостно завязали узлом чьи-то костлявые пальцы. – Мне очень жаль, если ты не понимаешь. Не понимаешь, что тебя ждет за твои фокусы.
Дикий усмехнулся.
– Малыши-карандаши, – нараспев проговорил он. – А знаете ли вы, что в природе существует гриб, который может передвигаться? Это слизевик, по-научному – физарум многоголовый.
– Зажим, о чем он? – захныкал Ходжа. Он выглядел настолько испуганным, как только может выглядеть человек, увидев ночью склонившийся над своей кроватью самый ужасный кошмар из детства.
Зажим что-то буркнул, даже не взглянув на приятеля.
– Протоплазма этого гриба сначала перетекает вперед, затем назад, – продолжал Дикий. – Этот цикл занимает примерно две минуты. Слизевик способен самостоятельно находить выход из лабиринта. Понимаете, ребята? Эти грибы могут передвигаться к еде и при этом выбирают для этого кратчайший из возможных путей. Это было доказано экспериментом. Ученые считают, что по уровню интеллекта слизевик можно отнести к социально организованным насекомым, таким, как муравьи. Представляете?!
Зажим издал истеричный смешок.
– Зачем ты побрил нас?
Дикий развел руки в стороны:
– Всему свое время, мальчики. Вы хотите все и сразу, а так не бывает.
– Ладно. Пошутили, и будет, – резко сказал Зажим. – Это было очень здорово. А теперь развяжи нас, и мы разойдемся, как будто не знаем друг друга. По-хорошему.
Дикий визгливо рассмеялся.
– Говоришь, по-хорошему? Возможно, меня вы не знаете. А вот я вас как облупленных знаю.
– Эй, послушай, – дрогнувшим голосом заговорил Ходжа. – Никому не нужны геморрои. Мы люди Доктора. Понимаешь? Знаешь, кто это?
– Ага. Он уже давно дожидается вас.
Ходжа с Зажимом недоуменно переглянулись.
– Так ты… хм… – запнулся Ходжа. – Ты…
– Ты от Доктора? – вместо него спросил Зажим.
Дикий качнул головой. Затем нагнулся и, ухватившись за ноги Ходжи, с неожиданной стремительностью поволок зэка по коридору. Туда, где темнела крошечная дверца.
– Зажим! Зажим, останови его! – вне себя от ужаса заблеял Ходжа. Он чувствовал, как под его беззащитным телом шуршат мелкие камешки, больно царапая кожу. Зэк мотал головой из стороны в сторону, дыхание с хрипом вырывалось из его глотки. – Эй! Пожалуйста, не надо! Не надооооо!!
– Мы в лесок пойдем… мы грибок найдем, – ворковал Дикий. Смахнув пот со лба, он прибавил: – В шапочке нарядной, светло-шоколадной… ты хочешь шапочку, малыш?
– Не надо!! – как в заезженной пластинке повторил Ходжа, и из его глаз хлынули слезы.
Заскрежетал ключ, и через мгновение дверь медленно отворилась.
– Нет, – забормотал Ходжа. Его обдало спертым, давно непроветриваемым воздухом. Словно он склонился над тяжело больным, в каждом выдохе которого ощущалось приближение неминуемой смерти.
– Нет, нет. Нет!!! – взвыл он, когда Дикий бесцеремонно втащил его внутрь.
– Жди меня, – погрозил пальцем егерь и направился к Зажиму. Ходжа продолжал истошно кричать, но Дикий даже не оглянулся.
– А ты хочешь шапочку? – полюбопытствовал он, обращаясь к Зажиму.
– Ты зря это делаешь, – выдавил зэк. Его лицо покрылось мертвенной бледностью. – Гм… Парень, давай поговорим!
– Ты не прячь, грибок, под листок свой бок, – с многозначительным видом сообщил Дикий, начиная волочить Зажима. – Ты ребятам нужен. К вечеру, на ужин.
– Ого… а ты потяжелее будешь, – счел необходимым сообщить он.
– Тебе кранты, – вяло проговорил зэк. Несмотря на охвативший его страх, он был потрясен силой этого сумасшедшего – его волочили, словно он был мешком, набитым сухими листьями.
Оказавшись у дверей, Дикий толкнул дверь ногой.
– Кто ты? Кто ты, парень? – спросил Зажим надреснутым голосом.
Дикий отволок тело уголовника внутрь.
– Я думал, ты понял, – мягко произнес он. – Я грибник. А вы – мои грибы.
С этими словами егерь захлопнул дверь, и беглых зэков поглотила ночь.

* * *

Снаружи звякнули ключи, и находящийся в комнате мужчина вскинул голову. Спустя пару секунд в комнату вошел Дикий. Нос стоял посреди гостиной, заведя руки за спину, и егерь неуклюже остановился, по инерции качнувшись вперед. Он словно растерялся в какое-то мгновение, и некоторое время братья просто разглядывали друг друга, не говоря ни слова.
Наконец Дикий шагнул вперед.
– Ну что… Привет, братишка?
Он распахнул объятия, и Нос обнял его.
– Я думал, ты спишь, – сказал Дикий, внимательно глядя на брата.
– Что-то сон не идет, – обронил Нос.
– Как царапина? – поинтересовался егерь, указывая на пластырь, который был прилеплен на рану, оставленную Олесей.
– Заживет. И голова почти профла.
Нос подошел к наглухо заколоченному окну и ткнул в него указательным пальцем.
– Послушай. Часто ли тебе приходилось слышать, чтобы родных братьев помещали в комнату без окон? Да еще закрывали на ключ?
Дикий присел на кровать.
– Нет, нечасто, – признался он. – Да вот только обстоятельства складываются так, что иначе нельзя. Или ты не врубаешься?
– Врубаюсь.
– На вашей зоне сейчас полнейший армагедец, – проинформировал Дикий. – Я слушал новости. На ноги подняты все ментовские службы, а также внутренние войска. По лесу рыщет фсиновский спецназ и легавые, под каждый куст заглядывают. Полагаю, они уже нашли вашу последнюю стоянку. Хорошо, что я регулярно обрабатываю подступы к моему хозяйству. Собаки не должны ничего учуять.
– А если учуют? – спросил Нос, лениво разминая кисти рук.
– А если учуют, я спрячу вас.
Рот Носа искривился в недоверчивой ухмылке.
– Где? У себя в теплице?
Дикий наградил брата ответной улыбкой.
– А чем тебя не устраивает моя теплица? Между прочим, это самое безопасное место. Там есть вода, вентиляция и запасы еды на неделю.
Нос вздохнул:
– Мне нельзя тут находиться. Легавые «пробьют» мою родословную и выйдут на тебя. Что тогда будем делать?
Дикий поморщился, словно надкусил лимон.
– Братишка, давай посмотрим на эту проблему под другим углом. Куда ты двинешь? Будешь скрываться в лесу? Тебя возьмут через пару часов. А вывозить тебя из города опасно – все въезды-выезды перекрыты, шмонают каждую машину. Так что выбирать особо не из чего.
Нос лишь плотнее сжал губы.
В воздухе снова повисла неловкая пауза.
– Сколько мы не виделись? – тихо спросил Дикий, когда молчание стало уж совсем невыносимым. – Пять лет? Или шесть?
Нос равнодушно пожал плечами:
– Наверное. Я не слежу за временем.
– Неужели ты даже не вспоминал обо мне?
– Почему же. Ты единственное, что у меня осталось. – сказал Нос. – Только… жизнь сама все расставляет по своим местам. Раз она раскидала нас по разным концам, то на это, наверное, были причины. Я всегда помнил о тебе, братифка.
Дикий поднял ладонь, и Нос шутливо ударил в нее кулаком.
– В общем, посидишь здесь пару месяцев, – решил егерь. – Потом – как захочешь. Можешь остаться у меня. А нет – я помогу тебе выбраться из города.
– Спасибо, – рассеянно ответил Нос, но в голосе его даже не было намека на благодарность. – А где мои коллеги по несчастью? В теплице?
Егерь кивнул.
– Не все, – добавил он, и Нос удивленно вскинул брови. Затем кивнул с понимающим видом.
– Ясно. Жентину рефыл оставить себе?
– Не себе. У нее есть муж, – сухо ответил Дикий, и глаза Носа округлились.
– Во как. И кто же этот счастливчик?
– Тот самый толстяк, которому ты подпортил физиономию.
Некоторое время Нос с изумлением таращился на брата, затем расхохотался. Дикий напряженно улыбнулся, терпеливо ожидая, когда тот успокоится.
– Надо же, – покачал головой Нос, прекратив смеяться. – То-то я смотрю, он на нее все время украдкой пялился, знаки какие-то пальцами делал… А кто такой «Зэня»? Он самый и есть?
– Тот самый. «Зэня» значит Женя.
– Конспираторы, – с неподдельным восхищением проговорил Нос. Он начал неторопливо прохаживаться по комнате. – Так что, он теперь мечтает отомстить?
– Не парься, – успокаивающим голосом проговорил Дикий. – Мы все обговорили, и он скоро уедет. Вам просто не нужно пересекаться.
– Ты хочеф сказать, что мне стоит опасаться этого тюфяка? – полюбопытствовал Нос. – Он крепкий орефек?
Дикий хмыкнул:
– Не знаю насчет орешка, но Зажиму он рога обломал. Никогда нельзя недооценивать людей. Женя непростой парень и может за себя постоять. И у нас с ним особые отношения.
Нос уселся на старую, покосившуюся табуретку.
– Знафит, все, что было, – просто игра?
В его тусклых глазах-монетках скользнула догадка, и он, не дав ответить брату, задал очередной вопрос:
– Вы все подстроили, и Сава косил под размазню?
– Считай, что так.
Нос умолк, переваривая информацию.
– От них нужно избавиться, – после непродолжительной паузы произнес он. – У меня плохое предчувствие. Я вижу сны. И почти каждый сон связан с нафей матерью, Дикий. Ты помниф ее?
– Помню, – не глядя на брата, ответил егерь.
– И я помню. Особенно последние минуты ее жизни. Это ведь при мне она выбросилась из окна. Она встала на подоконник. Якобы поправить зана…
– Не будем об этом, – перебил Дикий резким голосом. – Ты рассказывал это миллион раз.
– Хорофо, – послушно произнес Нос. – Так вот, нафа мать сказала, что эти двое принесут беду в нафу семью.
Он подался вперед, не сводя с егеря пытливого взгляда.
– Ты мне вериф? Я никогда не офибался. Убей их. Посади в свою теплицу. Что угодно, но чтобы их не было. Так будет лучфе.
Дикий поднялся с кровати.
– Извини, братишка. Но я буду делать то, что считаю нужным, – мягким, но решительным тоном промолвил он. – И вы не тронете друг друга даже пальцем. Во всяком случае, не у меня дома.
Нос расплылся в улыбке.
– Никаких проблем. Выведи его за забор и дай мне нож. И все произойдет не у тебя дома.
Он широко открыл рот, коснувшись пальцем почерневшего зуба:
– А впрочем, можно обойтись и без ножа.
Дикий скептически покосился на брата.
– Справишься?
– Думаю, фто да, – с серьезным видом ответил Нос, и они одновременно рассмеялись, словно услышав удачный анекдот.
– Ничего. Будет время, вставлю себе новые, – пообещал Нос. – Железные.
Он перехватил взгляд брата – изучающий и цепкий. Так опытный филателист исследует редчайшую марку на предмет подлинности.
– Ты помнишь Наташу, братишка? Мою Наташу? – вдруг спросил Дикий.
На лице Носа не дрогнул ни один мускул.
– Конечно, помню. Ты очень любил ее. Кажется, вы собирались пожениться. Несмотря на то, что у нее был ребенок от другого. Я прав?
– Совершенно верно. Я любил ее. Но потом она куда-то пропала. Прямо из дома, где была ее трехлетняя дочь, – тихо произнес Дикий. – А на кухне и в комнате нашли следы крови.
Нос вздохнул:
– Жизнь – непредсказуемая фтука.
– Да. Не знаю, что там произошло, но бедная девочка лишилась дара речи. Несколько месяцев она пролежала в глубокой коме, а когда пришла в себя, то стала инвалидом.
– Очень жаль, – с сочувствием произнес Нос. – У нее была вся жизнь впереди. А почему ты затеял этот разговор? Я считал, что ты не хочеф лифний раз бередить старую рану. Натафа наверняка умерла, и с этим уже ничего не поделаеф.
Дикий внезапно растерялся и отвел взор.
– Не знаю, – хрипловатым голосом выдавил он. – Не знаю, зачем. Но я тоже вижу сны. И каждый раз она приходит ко мне.
Нос шагнул к брату, осторожно положив на его плечо руку.
– Это придется пережить, братифка. Пусть она будет в твоих мыслях. В твоей памяти. Пусть это будет как коробка с елофными игруфками. Когда праздник проходит, их снимают с елки, протирают и заботливо укладывают в коробку, обкладывая мятой газетой или ватой. А потом убирают на антресоль. Убери свои мысли о Натафе в самый дальний угол своих воспоминаний. Туда, куда не проникает свет.
– Да тебе книжки писать надо, – с грустью улыбнулся Дикий. Его глаза повлажнели от слез. – Убрать на полку, говоришь?
Нос улыбнулся в ответ:
– Именно так.
– Что ж, попробую. Ладно. День был тяжелым. В сортир хочешь? Пожрать что-нибудь? Выпить?
Нос отрицательно качнул головой.
– Тогда ложись спать, – велел Дикий и с этими словами вышел из комнаты. Заскрежетал ключ, запирая дверь на замок. Улыбка с лица Носа мгновенно испарилась, уступив место озлобленному, почти ненавидящему выражению. Он с силой прикусил губу, а когда показалась кровь, меланхолично растер ее пальцами по подбородку.
– Зачем ты вспомнил эту историю? – едва слышно прошептал он. – Зачем расковырял эту могилу, братик?

* * *

– Зажим… Ты… здесь?
Голос Ходжи прозвучал как хруст фольги.
Темнота липла, словно влажное одеяло – скисшее и дурно пахнущее. Казалось, помимо ремней, которыми они были скручены, тьма спешно обволакивала их своей пеленой, угольно-черной и непроницаемой, как брезент.
– Зажим, – проскулил Ходжа. – Ты в норме? За…
– Прикрой пасть, – устало перебил его уголовник, и Ходжа почувствовал небольшое облегчение.
– Где мы? И что это за беспредельщик? Кто он?
– Хрен его знает, – зло отозвался зэк. Он потянул носом, сморщившись. Витающий внутри запах был невыносимым – муторно-затхлая смесь из давно непроветриваемого помещения и протухшей еды, которую щедро разбавлял смрад человеческих выделений.
Зажим поерзал, напрягая мускулы, пытаясь при этом хоть немного ослабить ремни, но все усилия были тщетны. Этими движениями он только лишний раз потревожил сломанную руку.
– Падла, – хрипло выругался он. – Связал на совесть.
– Зажим, – тихо окликнул его Ходжа.
– Ну?
– А ведь он нас обкорнал. Под корень. Ты это заметил? Мы теперь бритые. Все равно что бильярдные шары.
Несколько секунд в темноте слышалось лишь натужное дыхание, после чего Зажим процедил:
– Заметил. Больной урод, чего с него возьмешь.
Ходжа почувствовал, как откуда-то изнутри наверх медленно, словно утопленник, всплывает жуткое понимание беды, в которую они угодили.
«Стул. Электрический стул».
Эта мысль с неожиданной силой острым клювом заколотилась в стенки черепа.
– Зажим, он хочет нас сжечь на электрическом стуле, – зашептал Ходжа. Во рту мгновенно стало сухо, и он провел кончиком языка по шершавым губам. – Въезжаешь?
– Нет. При чем тут стул?!
– Я слышал… гм… я слышал, так у пендосов делали! Когда нашего брата к вышке приговаривали, им черепушки брили. Потом на башку шапочку специальную надевали с проводами. Через голую кожу ток лучше всего проходит, – дрожащим голосом проговорил Ходжа. Он всхлипнул, представив себя на этом жутком приспособлении для казни – жалкий, трясущийся, с гладким черепом, на котором отражается свет от ярких ламп…
– Не гони порожняк, – сердито оборвал его Зажим. Он закряхтел, снова выругавшись.
– Это все Сава, – с ненавистью прошипел он. – Херов валенок! Это он все подстроил! Он и этот псих бородатый! И… – помедлив, он спросил уже спокойней: – А где Нос, кстати?
– Не… знаю.
– Подбери сопли, девчонка, – презрительно бросил Зажим. – И вообще…
– Что?
– Попробуй зубами разорвать эту срань на мне. Потом я развяжу тебя. Освободимся и сломаем дверь.
– Зажим… – начал робко Ходжа.
– Ты оглох, что ли? – злобно рыкнул уголовник. – Начинай, пока этот псих не пришел!
– Зажим, мне показалось…
Ходжа кашлянул.
– Тут кто-то есть, – испуганным шепотом произнес он. – Я слышал что-то. Там, сзади.
– Ты… – начал было Зажим, но тут же осекся, прислушиваясь. Ходжа тоже замер, непроизвольно считая стуки собственного сердца.
Откуда-то издалека раздался тихий вздох. Затем что-то прошуршало, и зэки отчетливо услышали хлюпающий звук.
«Как будто камень в слякоть упал», – пронеслась у Зажима мысль, и по телу пробежал озноб.
– Кто там, Зажим? – забормотал Ходжа. – Там человек?
– Заткнись, – шикнул Зажим.
Вздохнув поглубже, он громко спросил:
– Есть тут кто живой? А?
Зэк моргнул, напряженно всматриваясь в угольную черноту.
«Она движется. Тьма идет прямо на нас», – с ужасом подумал он. С носа, повиснув, сорвалась капелька пота.
– Кто здесь есть? – уже не так уверенно спросил он.
Очередной болезненный вздох.
– Это… это необязательно человек, – глухо произнес Зажим. – Это может быть собака. На цепи.
– Выходи… выходи, грибной народ, – неожиданно раздался где-то за спиной дребезжащий голос. Он звучал странно, будто человек не до конца прожевал пищу. – Выходи, грибной народ…
Булькнув, голос оборвался, причем так резко, что ошеломленный Зажим задался вопросом, не померещилось ли ему это.
– Слышь, Ходжа, – зашептал зэк. – Давай, скорее, рви зубами ремни. Не нравится мне эта хрень. Валить надо отсюда.
– Зажим, я…
– Выходи, грибной народ, – в третий раз прошамкал голос. Человек в темноте удовлетворенно хрюкнул, как если бы наконец-то вспомнил дальнейший текст. – На веселый хоровод. Легкий дождичек осенний…
– …В круг веселый всех зовет, – едва слышно закончил четверостишье Ходжа.
– …В круг веселый всех зовет! – радостно повторил квакающий голос.
– Что за хрень? – прошипел Зажим. – И ты спятил, Ходжа?!
Зэк уныло отозвался:
– Я просто помню… хм… помню это стихотворение. В детстве… учили в саду.
Зажим сплюнул.
«Где-то я слышал этот голос», – неожиданно вспомнил он.
– Эй! – крикнул он. – Ты кто есть-то, поэт?!
Незнакомец долго молчал, до слуха зэков доносилось лишь прерывисто-натужное дыхание, перемежаясь с булькающим клекотом. Воображение Зажима нарисовало ему кастрюлю на огне с кипящим варевом.
– Старый важный боровик… – снова заговорил человек. – Самый… самый главный лесовик. И грибы…
Послышался отхаркивающий кашель, сквозь захлебывающиеся звуки которого слышалось торопливое:
– …И грибы со всех сторон дарят старому поклон. Поклон.
– Зажим? – пискнул Ходжа.
– Поклон!! – внезапно завизжал незнакомец, хрипло дыша. – Поклон!!!
– Зажим, пусть он заткнется! – взмолился Ходжа. – Скажи ему!!
– Поклон!!!!!!  – уже не визжало, а рычало существо из темноты. – Я не вижу поклоны!!! Вы сгинете в геенне огненной!!! 
– Я знаю, кто это, – с усилием выговаривая слова, произнес Зажим. Он наконец вспомнил. – Я знаю.
– Сгинете… сгинете… в геенне,  – хрипел и рычал безумец в нескольких шагах от охваченных суеверным ужасом уголовников.
Неожиданно за дверью послышались скребущие звуки.
– Это Доктор, – сказал Зажим так тихо, что едва услышал сам себя.
Беснующийся в исступлении мужчина затих, словно зэк назвал кодовое слово и по правилам следовало бы замолчать.
– Доктор, это ты? – с замиранием сердца спросил Зажим, и тот захихикал в ответ.
«Твою мать. Мы все сойдем с ума здесь», – подумал зэк.
Через мгновенье дверь распахнулась, впуская в помещение слабое полукружье бледно-желтого света. На пороге темнели два мужских силуэта.

* * *

Утром Дикий заглянул в спальню и поманил пальцем Саву.
Тот тихо выбрался из постели и, быстро одевшись, направился вслед за егерем. От внимания беглого зэка не ускользнуло, что на плече Дикого висела спортивная сумка.
Они расположились на кухне. Дикий поставил сумку на пол и, закинув ногу на колено, достал из кармана штанов изжеванную пачку сигарет.
– Легавые пришли под самое утро, – закуривая, сообщил он. – Я там капитана одного знаю. Можно сказать, кореш мой. Поболтали, в общем, о том о сем… о рыбалке поговорили. Псы ничего не учуяли. Так что все нормуль, парень.
– Это, бесспорно, радует, – ответил Сава. – Извини за назойливость. Как ты определяешь, когда они рядом с твоим хозяйством?
Егерь со снисходительным видом выпустил изо рта струйку дыма.
– Очень просто. Мои владения ограждены забором, который оснащен видеокамерами. Учитывая все нюансы моей деятельности, я вынужден был обеспечить себе безопасность. Сигнал идет на мониторы. Один здесь, в доме. Другой установлен там, внизу.
Сава присвистнул.
– Сейчас они двинут в деревню, – продолжил Дикий. – Поковыряются в подвалах, на чердаках, допросят стариков, потом обратно. Кстати, вас объявили в федеральный розыск.
– Этого следовало ожидать.
– Угу. За ваши подвиги, я имею в виду двойное убийство, вам светит от восьми до двадцати лет. Плюс «пятерка» за побег, совершенный организованной группой, – сообщил Дикий. Эта фраза была произнесена настолько будничным тоном, как если бы он сообщал Саве, что сегодня будет пасмурно. – Вот так-то, парень.
– Я никого не убивал, – возразил Сава. – Их убил ты. Тем более в водителе должны были найти дырку от стрелы. Никто не поверит, что у зэков, находящихся в автозаке, был с собой арбалет.
– Ну да. Только кто это докажет? Тем более что я вынул стрелу.
Сава нахмурился.
– Ты к чему все это ведешь?
– Да это я так просто, – засмеялся Дикий. – Собственно, посыл один-единственный – мы должны прикрывать друг друга. Согласен?
– Разумеется.
– А еще мы должны доверять друг другу. Ты ведь не будешь спорить с этим?
Сава покачал головой:
– Не буду. Только я не пойму, зачем все эти рассуждения.
Дикий стряхнул пепел в пустую консервную банку, затем лукаво посмотрел на Саву:
– А с тебя магарыч, Женя.
– То есть?
Наклонившись, егерь расстегнул «молнию» на спортивной сумке.
– Ты ведь доверял мне? Когда попросил проведать твою избушку, а заодно перепрятать вашего Гену?
– Ну да.
По лицу Савы пробежала тень воспоминаний.
– Я… не знал, сколько пробуду в тюрьме. Как и то, удастся ли нам вообще эта затея, – осторожно подбирая слова, вымолвил он. – Поэтому я постоянно думал о сыне. Пусть тот домишко старенький и не представляет интереса для воров. Но туда могли забраться бомжи, особенно зимой. И, не дай бог, они обнаружили бы Гену. А заодно мой рабочий кабинет…
– С кабинетом все в порядке, – уверил его Дикий. – Я был у тебя месяц назад. Стекла в доме, правда, побиты. Вынесли также кое-что из домашней утвари. Но дом цел. И твой кабинет тоже.
– Тогда при чем тут Гена? – насторожился Сава.
Егерь раздавил в банке окурок и подмигнул ему.
– Я решил подстраховаться. К тому же не могу видеть, как мучается твоя Олеся. Я же вижу, как она страдает, – сказал он, загадочно улыбаясь.
Сава в оцепенении уставился на приятеля.
– Так ты… ты…
– Именно, – улыбнулся Дикий. – На.
С этими словами он поднял сумку, поставив ее на колени Савы. «Молния» была расстегнута, и внутри виделось что-то темно-синее. Сава нерешительно протянул пальцы, нащупав плотную материю. Под тряпкой ощущался какой-то твердый предмет.
– Признаться, я был поражен, – сказал Дикий, и в голосе его чувствовалось восхищение. – Если бы я не знал, что это ребенок, ни за что бы не поверил. Это… шедевр! Выше любого произведения искусства!
Пока он болтал, Сава, затаив дыхание, с благоговением вынул из сумки продолговатый сверток. Кое-где на нем пестрели прилипшие катышки пыли и комки паутины. Пальцы с величайшей осторожностью убрали складку, и на Саву глянуло мертвое лицо младенца. Сморщенная, блекло-желтая кожа плотно обтягивала крошечный череп, словно старый облезлый чулок, натянутый на теннисный мячик. Кое-где виднелись трещинки, забитые грязью. Высохший рот втянут, как у старичка-карлика, губы слегка задраны, обнажая потемневшие десны, из которых уже никогда не вылезут зубы. Изумрудно-стеклянные искусственные глаза, в которых Сава мог разглядеть собственное отражение, на мертвом лице выглядели жутковатым гротеском.
– Он удивительный, – осторожно заметил Дикий, следя за выражением лица товарища.
Сава прижал труп сына к груди.
– Ты не должен был делать этого, – медленно, чуть ли не по слогам проговорил он. – Привозить Гену сюда.
– Почему? – искренне удивился егерь. – Я был очень аккуратен с ним. Разве тебе понравилось бы, если на него кто-нибудь наткнулся? Только представь на секунду, что с ним могли бы сделать?!
Сава помолчал, обдумывая слова егеря, потом сказал:
– Нам с Олесей нужно выбираться отсюда. Как ты думаешь, мы сделаем это? Вместе с ним ? Нас схватят при первой же возможности!
– Не истери раньше времени, – спокойно отозвался Дикий. – Уедете. Только не сразу и не все вместе. У меня есть кое-какие соображения, и я поделюсь ими с тобой. А теперь отнеси ребенка Олесе. Думаю, она обрадуется.
Сава почувствовал, как в горле набухает громадный ком.
Да. 
Олеся обрадуется. 
Это ее единственный ребенок. Первый и, скорее всего, последний.
– Я сделаю тебе перевязку, – сказал Дикий, поднимаясь со стула.
– А потом?
– А потом я пойду вниз. Ты со мной? – спросил Дикий, подмигивая.
Сава выпрямился, прижимая к груди сверток с мумифицированным телом сына.
– С тобой, – тихо произнес он.

* * *

Зажим приподнял голову и, щурясь, смотрел на высившиеся фигуры. На лбу одного из них вспыхнул светодиодный фонарик.
– Сава, ты, что ли? – нерешительно произнес он.
Вместо ответа Дикий захлопнул дверь и приблизился к зэку.
– Сава! – крикнул Зажим, но фигура, которая была так похожа на Саву, хранила молчание.
Замолчал и жуткий голос, выкрикивающий детские стишки.
Взявшись за ноги Зажима, егерь поволок его в глубину помещения.
– Нет… – заторможенно пробормотал Зажим. – Не надо… Сава, скажи ему!!!
Уголовнику почудилось, как слева мелькнуло что-то шарообразное в нелепо-громадной шляпе, вроде мексиканского сомбреро.
– Эй, слушай…
Он почувствовал, как его плечо коснулось чего-то рыхлого, и, резко повернув голову, успел разглядеть невысокую горку земли.
Насыпанная горка земли.
«Зачем она здесь?» – лихорадочно думал Зажим.
«Затем», – хихикнул внутренний голос, и зэка прошиб ледяной пот.
(Я грибник. А вы мои грибы.)
«Он собирается нас закопать. Закопать живьем в землю».
Эта мысль буквально рассекла его измученный мозг, как острый нож кочан капусты, и зэк покрылся холодным потом.
– Добро пожаловать в свою лунку, малыш, – услышал он в темноте голос егеря.
Зажим открыл рот, но крик застрял в глотке, словно гарпун в жабрах рыбы. Через секунду его ноги, а потом и все тело заскользило куда-то вниз.
– Вошел, как патрон в барабан, – засмеялся Дикий.
Наконец ноги нащупали твердое дно. Зажим испуганно озирался по сторонам, отчаянно моргая – в глаза попали песчинки. Увидев, как Дикий начал деловито забрасывать яму землей вперемешку с гравием, он закричал:
– Нет, хватит! Кто ты?! Я все сделаю, парень!!! Остановись!!! Что тебе надо?!
– А мне ничего не надо, – пыхтя, заявил егерь.
Вторая фигура безмолвно маячила за его спиной, и когда Дикий невзначай повернул голову, полоска яркого света черканула по лицу Савы.
В глазах Зажима вспыхнул огонек надежды.
– Сава! Братуха, останови его! – крикнул он. – Мы ведь вместе шли! Объясни, что к чему! Мы ведь одна команда!!
Сава отпрянул назад, словно уступая дорогу калеке, покрытому язвами.
– Сава!! – теряя остатки самообладания, завопил уголовник.
– Тише, тише, – мягко произнес Дикий, продолжая утрамбовывать вокруг шеи Зажима землю. – Грибочки спят. Ты их разбудишь своим визгом.
Слезы бессилия потекли из глаз зэка.
– За… зачем тебе это?!
Дикий погладил гладко выбритую голову Зажима.
– Не плачь, – ласково проговорил он. – Все будет хорошо.
После этих слов он выпрямился, скрывшись в темноте. Сава остался на месте, переминаясь с ноги на ногу. И хотя их окружала кромешная тьма, Зажим почему-то был уверен, что видит, как поблескивает единственный глаз толстяка. И в нем наверняка проскальзывают искры неистовой ярости.
«Стопудово», – обреченно подумал Зажим.
– Сава, – хрипло заговорил он. – Братуха… Не держи на меня зла! Прошу тебя! Ну, погорячились вчера! Каюсь, слегка палку перегнули… С кем не бывает?.. Помоги! За мной не заржавеет! Мы ведь…
Его голос потонул в воплях Ходжи, которого Дикий волочил к очередной яме. Зэк орал и извивался, как червяк, которого пытались нанизать на крючок, из-за чего егерю пришлось усмирить его ударом в живот. Поперхнувшись, Ходжа замолк.
– Тссс, – произнес Дикий, прижав указательный палец к губам. – Не надо шуметь.
– Сава?! – без особой надежды спросил Зажим. Очередная слеза проделала соленую дорожку на его грубом ноздреватом лице.
Сава молча покачал головой и неслышно отступил в темноту.
Вскоре Ходжа тоже был засыпан землей, и теперь наружу торчали только их головы, гладко выбритые, с нелепо торчащими ушами.
Дикий отошел на метр, любуясь выполненной работой.
– Это хорошо, что у вас стандартный рост, – сказал он, отряхивая ладони. – У меня недавно был один груздь, дылда двухметровая. Когда я его усадил в лунку, он чуть ли не по пояс торчал. Но я решил, что ничего страшного.
Дикий перевел дух.
– Знаете, что этот засранец сделал?
Ходжа шмыгнул носом.
– Он вылез, – сообщил егерь с многозначительным видом, мол, «представляете, какая бестактность!». – Вылез, как глист сами знаете из чего. Пополз к моим прожекторам. Сшиб один из них, а когда тот разбился, начал елозить по стеклам. Ладно, сам порезался, но ему почти удалось перерезать ремень!
Дикий издал смешок, очевидно, вспоминая подробности этого «курьезного» случая.
– Я вхожу, а он на полу дергается, весь в крови, и уже почти освободил одну руку!
Присев на корточки, он погладил Ходжу.
– Успокойся, малыш, – промурлыкал он. – Не надо.
– Что… ты с ним сделал? – отрывисто спросил Зажим.
Он уже понял, что крики и сопли здесь не помогут. Оставался шанс разговорить этого шизофренического ублюдка. Зажим где-то слышал, что со стукнутыми нужно быть на одной волне, подстраиваясь под «фишки», на которых они повернуты.
– О! Хороший вопрос.
Дикий поднялся на ноги.
– Я отрезал ему ноги по колено. Остановил кровь и зашил культи. После этого груздь прекрасно влез в лунку.
– Наверное, ему это не понравилось, – осторожно предположил Зажим.
– Ты угадал, – хихикнул Дикий. – Он кричал так громко, что охрип, и мог разговаривать только шепотом.
Егерь разочарованно вздохнул.
– И он очень рано созрел.
«Созрел, – про себя в панике повторил Зажим. – Созрел – значит, скопытился?»
– Я сейчас, – сказал Дикий, растворившись в черной пелене.
Раздался лязгающий звук, какой-то шорох, и меньше чем через минуту луч фонаря вновь скользнул по головам зэков.
– Ну вот.
Дикий уселся по-турецки перед Зажимом, поставив перед собой небольшую стеклянную банку, наполненную какой-то вязкой жидкостью. Из банки торчала малярная кисть.
– Будет немного прохладно, – предупредил он, как следует обмакивая кисть в липкую субстанцию.
– Что… что это? – дрогнувшим голосом проговорил зэк.
– Эпоксидный клей, – охотно откликнулся Дикий, и Зажим закрутил головой.
– Не надо! Хватит, не надо!!
– Надо, – строго сказал Дикий. – Как, по-твоему, на твоей голове будет шляпка держаться?!
Зажим стиснул зубы. По лбу лениво стекала струйка клея, и он зажмурился. Увидев это, Дикий заботливо стер ее рукавом.
– Ну, совсем другое дело! – радостно заявил он, помахав перед лицом уголовника громадной шляпой из толстой мясистой резины. Она была серо-коричневого цвета с черными крапинками по краям. – Правда красивая?
Зажим не нашелся с ответом.
– Это я сам сделал, – с гордостью сказал Дикий. – Я их шью из автомобильных камер. Самое сложное – добиться нужной формы гриба. Вы ведь все разные. А потом я их раскрашиваю. Хочешь, могу как-нибудь показать краски? А если у тебя будет настроение, мы даже можем порисовать с тобой! У меня в позапрошлом году была одна «кукуруза», она такие шедевры ртом рисовала! Ладно, я немного отвлекся. Знаешь, кто ты теперь?
Зажим молчал.
Он не хотел открывать глаза. Если уж и открывать, то затем, чтобы убедиться, что все происходящее вокруг бредовый сон, который рассеется, как только он разлепит веки.
– Ты – мокруха еловая, – торжественно заявил Дикий, нахлобучивая на голову Зажима шляпу. – Ты растешь на почве в хвойных и смешанных с елью лесах. Пригоден в пищу, правда, только после пятнадцатиминутной варки. Можно солить и мариновать. Еще следует помнить, что перед термической обработкой со шляпки нужно снять кожицу, а с ножки удалить слизь. У тебя есть слизь, а, мокруха?
Дикий весело рассмеялся.
– Ну, не беда. Нет, так скоро будет.
– Ты псих, – выдавил Зажим. Слезы в его глаза высохли, и желание заигрывать с сумасшедшим пропало напрочь, как растаявший дым. – Ты чертов псих. По тебе плачет дурка, слышишь?!
Лицо егеря приняло огорченное выражение.
– Я думал, что услышу что-то новое. Но вы почти все одинаковые. И всегда действуете по одинаковой схеме. Вы предсказуемы, как тараканы.
Он зевнул:
– Скучно.
– Если ты не вытащишь нас отсюда, тебя порвут на части, – пообещал Зажим.
Дикий не удостоил зэка ответом. Вместо этого он передвинулся к Ходже.
– А вот и наш гриб-навозник, – доверительным тоном произнес егерь. – Бывают навозники белые, а бывают серые. Как гуси, хе-хе!
– Пожалуйста… – залепетал Ходжа, мотая головой. Из ноздри выскочила сопля, прилипнув к верхней губе. – Пожалуйста…
– У молодого гриба шляпка яйцевидной формы, а потом становится похожа на колокольчик, – продолжал вещать Дикий. – Цвет белый, сероватый или коричневатый. Поверхность навозника покрыта волокнистыми чешуйками. Гриб можно есть только в молодом возрасте, причем до начала окрашивания пластинок.
Закончив мазать череп уголовника клеем, Дикий критически оглядел его со всех сторон. В этот момент он был похож на художника, изучающего готовую картину, за которую долгое время не решался браться.
– А еще навозник не рекомендуется смешивать с другими грибами, – сказал он таинственно, будто сообщая чрезвычайно важный секрет.
– И что… что дальше? – осипшим голосом спросил Зажим. – Что ты будешь делать с нами?
Егерь отошел куда-то в сторону. Послышался громкий щелчок, и внезапно все внутреннее пространство подвала озарилось ярким светом.
Несмотря на широкие полы нового головного убора, непривыкшие к свету глаза ощутили ноющую резь, и Зажим снова зажмурился. Когда он все же отважился приподнять веки, Дикий уже нес почерневшую от копоти кастрюлю.
– Время кушать, – скомандовал он, присаживаясь возле уголовника.
Справа кто-то тяжело закряхтел, и Зажим медленно повернул голову. Буквально в полутора метрах от него виднелась голова с нахлобученной на нее шляпой подушковидной формы бордового цвета.
– Зажим… – услышал он голос Ходжи, жалобно-потерянный. – Зажим, где мы?..
Он даже не повернулся на голос приятеля. Его взор был прикован к остальным «грибам». За «боровиком» виднелись еще две поникшие головы. На одной из них, судя по всему, принадлежавшей мужчине, «шляпка» была плоской, бледно-розового цвета, с глубоким пуповидным углублением в центре.
«А вот и лисичка», – неожиданно подумал Зажим, чувствуя, как из глотки рвется истеричный вопль.
В самом деле, «шляпа» следующего «гриба» была ярко-желтого цвета, с волнистыми краями, вогнуто-распростертая. И, похоже, надета она была на женщину.
– Зажи-и-им, – хныкал Ходжа, и зэк обернулся.
– Не ной, – хрипло сказал он. – Мне нечем… нечем тебя утешить.
Дикий постучал половником по крышке кастрюли.
– Во время обеда разговаривать запрещено, – объявил он. – А поскольку вы грибы и говорить не можете в принципе, то для вас известная поговорка должна звучать так: «Когда я ем, я как всегда». Хе-хе. Остроумно, правда?
Довольный своей шуткой, егерь снял крышку, зачерпнув половником содержимое.
– Убери эту хрень, – разлепил губы Зажим, увидев перед носом бесформенно-липкий комок геркулесовой каши.
– Ешь, – сказал Дикий, но зэк сжал губы.
– Ну как хочешь, – пожал плечами егерь. Он подвинул кастрюлю в сторону Ходжи. – Ты тоже объявляешь голодовку?
Ходжа не мигая глядел на половник, словно егерь предлагал отведать ему живых гадюк.
– Я… – промялил он, но Дикий уже засовывал ему в рот кашу.
– Вот так. Жуй хорошо, – приговаривал он. Ходжа смотрел на него с преданностью собаки, торопливо прожевывая холодную субстанцию.
Зажим, как мог, максимально вытянул голову, стараясь разглядеть «гриб», расположенный за Ходжой. Голова человека была неестественно запрокинута назад, лицо сморщенное и почерневшее, как чернослив, рот раззявлен. Глаза человека были закрыты, и он не шевелился.
Один уже созрел,  подумалось Зажиму, и его охватил всеобъемлющий ужас. Сомнений, что бедолага мертв, не было.
«Ноги».
Зэк глубоко вздохнул.
«Ноги. Твои ноги уже затекли, не так ли?» – вкрадчиво поинтересовался внутренний голос.
Зажим попытался отмахнуться от этих мыслей, но они вновь и вновь упрямо карабкались в его мозг мохнатыми пауками.
Да. Он уже ощущал легкое онемение в ногах. А с тех пор, как их с Ходжой спеленали, прошло всего пару часов! Что же будет через день? Через два?
Его взгляд непроизвольно вернулся к трупу.
Он мертв уже давно – кожа высохла, и сам погибший превратился в мумию. Значит, их ждет то же самое.
Зажим посмотрел на Дикого, который продолжал с увлечением кормить Ходжу.
– За папу, – сопел он. – За маму. За бабулю… за…
– Эй, послушай.
Зажим издал глубокий вдох, собирая всю свою волю в единое целое.
– Я не знаю, кто ты. И зачем ты все это делаешь. Но мы ведь можем договориться, – произнес он. Уголовник напрягал все внутренние ресурсы, чтобы его голос звучал уверенно, но предательская дрожь все равно выдавала его истинное состояние.
Дикий замер с половником в руках, внимательно слушая зэка.
– У нас есть деньги. Есть люди, которые смогут заплатить за нас. Назови цену, и мы договоримся. Понимаешь?
Егерь надул щеки и округлил глаза.
Зажим выдавил нервную улыбку.
– Ну так что? Согласен? Вытащи нас отсюда. Обещаю…
Договорить он не успел, потому что в следующее мгновенье Дикий шлепнул ковшом по правой щеке и с шумом выпустил воздух изо рта. Лицо его поскучнело.
– Я же говорил, что вы предсказуемы, – сказал он, вытирая щеку от прилипшей каши. – Я слышал это сотни раз. Сначала вопли и шум. Потом слезы и сопли, далее идут угрозы. За ними следуют попытки договориться. Затем прострация, за ней опять истерика. И наконец смирение. Рано или поздно все стадии созревания вами будут пройдены.
Дикий повернулся к Ходже, который, давясь, глотал холодный обед:
– Еще?
Ходжа замотал головой.
Егерь понятливо кивнул и пересел к следующему «грибу» с бледно-розовой шляпкой.
– А насчет поговорить… Мы обязательно поговорим, малыш, – тихо произнес он, обращаясь к Зажиму. – Обо всем. О тебе. О твоих родителях. О том, как тебя воспитывали. О том, когда ты впервые взял чужую вещь без спроса. Ты расскажешь мне о своей первой девушке. Поделишься опытом, когда ты испытал свой первый оргазм. Я хочу услышать, когда и сколько раз тебя предавали. Какие сны тебе снятся. Что же касается денег… Что такое деньги? Сегодня ты богат, а завтра жрешь с помойки объедки. Деньги меня не интересуют.
Достав из внутреннего кармана баночку с нашатырным спиртом, Дикий сунул его под нос «грибу» с червивой щекой. Голова человека вздрогнула, мерно колыхнулись края «шляпки».
Дикий ухмыльнулся:
– Доброе утро, волнушка.
Мужчина что-то бессвязно пробормотал, и ухмылка Дикого стала шире.
– Я нашел в лесу грибочки, – негромко запел он. – Прям у пня… у самой кочки. На меня они смотрели и в корзиночку хотели. Все волнушки я собрал…
Мужчина застонал, разевая рот, словно выброшенная на берег рыба. Зажим уставился на него словно под воздействием гипноза. То, что он увидел, выходило за рамки разумного. Лицо «гриба» шевелилось.
«Этого… не может быть. Как он еще жив?!»
На щеке незнакомца ширилась громадная дыра размером с кулак, окруженная лохмотьями плоти. На гниющей коже кишели белые личинки, отчего со стороны казалось, что левая сторона лица жила от тела мужчины отдельной жизнью, жуткой и вселяющей первобытный ужас тем, кто лицезрел это.
– Ау!
Дикий потряс «волнушку» за плечо. «Гриб» открыл глаза, непонимающе уставившись на егеря. Кожа незнакомца на лице была дряблой и бледной, как рыбье брюхо.
– Просыпайся, дружок, – бодро заговорил Дикий. Зачерпнув каши, он поднес половник под нос «волнушки». Мужчина послушно открыл рот, заглатывая слипшиеся комки сваренного геркулеса.
– За маму. За папу, – бубнил Дикий.
Непрожеванная каша выползла из дыры на щеке блестящей губчатой массой. Мужчина закашлялся.
– Экий ты неуклюжий, – с добродушным видом покачал головой Дикий. Он вытер подбородок «гриба» и снова опустил половник в кастрюлю.
Краем уха Зажим слышал звуки рвоты.
«Наверное, Ходжа, – словно в трансе подумал зэк. На лбу выступила испарина. – Вот и твоя каша вылезла наружу, дурак. Как у этого неудачника с дыркой…»
Дикий заметил оцепеневший взгляд Зажима и пояснил:
– Это червивая «волнушка». От нее уже плохо пахнет, но если аккуратно срезать плохие места, грибок вполне пригоден к употреблению. Ну, дружочек! Ам-ам.
«Гриб», словно робот, разинул рот, и Дикий впихнул туда очередную порцию каши. Челюсти мужчины начали мерно пережевывать пищу, большая часть которой все так же выползала наружу через разверстую рану.
Зажим икнул, отворачиваясь, и тут же столкнулся взглядом с Савой.
Толстый зэк сидел на диване, в упор разглядывая «грибы». Руки мужчины покоились на коленях. Издалека его можно было принять за манекен.
– Прости, Сава, – только и смог вымолвить Зажим. Сава неожиданно стал расплываться, как если бы Зажим смотрел на него под водой, и уголовник не сразу сообразил, что он плачет. – Прости.
Вздохнув, Сава откинулся на спинку дивана.
«Он специально поставил диван. Этот гребаный псих специально поставил диван, – захлебываясь от возбуждения, зашептал внутренний голос. – Это кино! Эти стукнутые будут сидеть и смотреть, как вы медленно подыхаете… как вы медленно сходите с ума. Как вы…»
– Заткнись! – рявкнул Зажим, заглушая ненавистный голос.
Тщедушное тело Ходжи продолжали скручивать спазмы. Его все еще рвало, но уже желчью, поскольку наспех проглоченная им каша уже давно была извергнута наружу.
Дикий засмеялся.
– …И домой с собою взял. Вкусные грибочки. Выросли у кочки… – сказал он, подмигнув Зажиму. – Не передумал, мокруха? Мокруха еловая, елда дубовая, хе-хе.
Только усилием воли Зажим удержался от резкого ответа. Слишком сильно еще болела грудь, которую сдавливал плоскогубцами Дикий. Но… вместе с тем мысли о раздавленном соске растворялись, уходя в тень, как только его взгляд натыкался на лицо соседа-«волнушки», которое заживо поедали черви.
Ходжа притих. Он бессильно опустил голову в выблеванное им месиво, тихонько поскуливая.
– Ну а теперь очередь лисички! – объявил Дикий. Погладив по «шляпке» мужчину с изувеченной щекой, он подсел к женщине.
– Просыпйся, сладенькая, – проворковал он. Наклонившись ниже, егерь приподнял край желтой «шляпки» и чмокнул женщину в нос. Черты лица незнакомки были заостренными, будто на костяной каркас с трудом натянули пергаментную кожу, которая грозилась лопнуть от любого неосторожного движения.
– Эй, солнышко, – проникновенно позвал Дикий. – Ку-ку. Просыпайся. А не то твоя чудесная головка будет болеть. Так долго спать вредно для здоровья.
Женщина не шелохнулась. Некоторое время Дикий озадаченно взирал на нее, затем, откашлявшись, начал очередное стихотворение.

У пенька сидят сестрички,
Ярко-рыжие лисички…
Вы подумали, зверьки?
Это лишь всего грибки!

Егерь читал с выражением, чуть прикрыв веки, словно визуально представляя себе описываемую картинку.

Соберем грибы в лукошко,
Жарить будем их с картошкой,
А съедим – тогда опять
Пойдем в лес их собирать…

Голова женщины шевельнулась. Дыхание незнакомки было быстрым и прерывистым, словно она только что пробежала стометровку.
– И ладно, – улыбнулся Дикий, вставая. – Значит, сегодня без обеда.
Неторопливо переставляя ноги, он направился к мужчине, закопанному слева от Зажима. Только сейчас зэк обратил внимание, что «грибы» располагались в форме полукруга.
– Привет, дружище, – обратился егерь к пленнику. – Как ты?
«Гриб» неожиданно хихикнул, поднимая голову.
– Выходи… грибной народ, – проскрипел он. – На веселый хоровод.
Дикий залился каркающим смехом.
– Видишь, Сава, – сказал он, не оборачиваясь к зэку. – Какие я таланты собрал. Правда, раньше его репертуар был значительно шире. Как минимум пять стишков знал. Теперь только один помнит, но зато знает его назубок. Да, боровичок? Кушать будем? Ам-ам?
«Гриб» ничего не ответил, но рот открыл с готовностью.
«Твою мать. Так это и есть Доктор?!»
Зажим не мог поверить своим глазам. Этот высохший, бледный как смерть старик с ввалившимися глазами – Доктор?! Авторитетный вор, по одному лишь небрежному жесту которого весь город мог захлебнуться кровью?!
– Вы должны быть снисходительными к нему. Боровик здесь главный старожил, – важно произнес Дикий. – Как говорится, уникальный был старик – на елде носил парик.

Указав половником в сторону трупа, который заканчивал «грибную поляну», он прибавил:
– Ну, не считая груздя. Это тот, что покорежил мой прожектор. Он, как я говорил, уже созрел.
С этими словами егерь поднял с земляного пола кастрюлю и отнес ее к холодильнику, стоявшему в самом углу помещения.
– На веселый хоровод, –  тупо повторил Доктор. Его голос скрежетал, как вилка по стеклу, а абсолютно ничего не выражающие глаза бессмысленно таращились в пустоту. – Веселый… хоровод. Хо… 
Он умолк, словно заводная игрушка, у которой выработался ресурс, замерев с отвисшей челюстью. Губы и подбородок были вымазаны комочками каши.
– Доктор, ты узнаешь меня? – без особой надежды спросил Зажим. – Посмотри… на меня. Это я. Зажим. А вон Ходжа.
Убрав кастрюлю с остатками геркулеса в холодильник, Дикий вернулся к «грибам».
Отчаявшись расшевелить вора, Зажим с ненавистью взглянул на егеря.
– Что же ты будешь делать? Пытать нас?
– Пытать? – переспросил Дикий, и его брови выгнулись дугой. – Зачем? Я никогда не наказываю просто так.
– Тогда я ни хрена не понимаю. Зачем тебе все это?!
– Я хочу вам помочь, – просто ответил Дикий. – Я буду наблюдать за вами. За тем, как вы меняетесь. Я буду наблюдать за вашим ростом. Разумеется, не за физическим – вы давно уже взрослые особи. А вот ваше духовное состояние оставляет желать лучшего. Здесь вы должны пересмотреть свою жизнь. Признать свои ошибки. Вспомнить самые счастливые свои дни. И самые худшие. Когда вы первый раз обманули. Когда вас обманули. Ваши ощущения при этом. А я буду вас слушать. Уверяю, я умею слушать очень внимательно. Считайте, что я врач. Или, на худой конец, проповедник. От меня, как от гинеколога, не нужно ничего скрывать.
– Веселый… –  прошелестел Доктор. – Хоровод. 
Глаза уголовника закатились, и он опустил голову. По подбородку потекла слюна.
Дикий издал смешок.
– Знаешь, сколько можно почерпнуть из этих бесед? Круглосуточных бесед? О-о… Человеческая память уникальное явление. Она может выковыривать из своих недр такие вещи, о которых человек уже и думать забыл. Главное – стимул. И, конечно, ассоциации. Понимаешь меня?
Егерь опустился перед жалобно хнычущим Ходжой.
– Ты понимаешь, навозник? У тебя есть шанс перевоплотиться в нечто более доброе и светлое, чем ты есть сейчас. Кто ты сейчас? Пыльный осколок стекла, валяющийся на дороге. На тебя наступают, пинают ногами и плюют. А потом дворник подметет тебя в совок и выбросит в мусорку.
– Не… надо…
Дикий не спеша прошелся вдоль закопанных пленников, остановившись возле свежевыкопанной ямы. Зажим чуть не вывихнул шею, стараясь рассмотреть, что делает этот психопат. Кажется, рядом виднелся еще один земляной холмик, означавший, что там зияла очередная яма.
«Интересно, для кого это?!»
Егерь рассеянно поворошил носком ботинка насыпанную горку земли, затем, посмотрев на Саву, знаком попросил его подойти. Помедлив, беглый зэк встал с дивана и направился к Дикому.
– Я специально копал вчера весь вечер, – сказал егерь, ткнув пальцем в отверстие.
– И? – равнодушно спросил Сава.
– Мне не хватает одного.
– Мы уже говорили на эту тему. И потом, почему одного? Я вижу две ямы, – сказал Сава.
– Не забивай себе мозг, сколько тут ям. Я говорю, что мне нужен еще один.
На загорелом лице Дикого блуждала странная улыбка, и Сава почувствовал растущее напряжение.
– Где я его найду? – вкрадчиво поинтересовался егерь, и Сава пожал плечами.
– Я пойду, – бросил он, но егерь преградил ему путь. Его глаза мерцали лихорадочным блеском, ноздри раздувались.
– Не хочешь? – хрипловатым голосом спросил он. – Попробовать? Просто это незабываемые ощущения. Все равно…
– Заткнись, – резко сказал Сава.
Егерь придвинулся еще ближе.
– …Все равно что прикоснуться к плахе. Той самой, на которой столетия назад обезглавливали приговоренных.
– Уйди с дороги, – потребовал Сава, но в следующее мгновение егерь с силой бросился на него. Глухо вскрикнув, Сава всплеснул руками и грузно свалился в яму. При падении он сильно ушиб голеностоп, но, шокированный происходящим, даже не ощутил боли.
– Ты… ты, – начал он, наливаясь яростью, но Дикий неожиданно улыбнулся и мягко сказал:
– Ладно, забудем. Считай это неудачной шуткой.
Он протянул руку, чтобы помочь Саве выбраться, но тот, угрюмо взглянув на мозолистую ладонь, не без усилий выбрался сам.
– Я не понимаю таких шуток, – сказал он холодно, стряхивая с себя налипшую грязь.
Дикий хихикнул.
– Я тебе скажу кое-что, – произнес он, делая таинственное лицо. – Одна из этих лунок скоро будет занята.
Их взгляды пересеклись.
«Только попробуй сделать что-то с Олесей или со мной, – подумал Сава. – Чертов псих».
– Помогите, – неожиданно раздался женский голос. Он был слегка охрипшим и дрожал, словно натянутая струна.
Мужчины одновременно уставились на женщину, голова которой была увенчана бутафорской шляпкой лисички. Ее распахнутые глаза блестели, но этот блеск был лихорадочным, блеск тяжелобольного и изможденного человека. Лоб несчастной прорезали старческие морщины, по впалым щекам катились слезы.
– Пожалуйста, помогите, – повторила пленница, устремив свой умоляющий взгляд на Саву. – Он убьет нас. Убьет всех. Вы должны… – она всхлипнула, – …должны помочь…
Сава неуклюже переступил ногами.
– Прошу вас… ради всего святого, – прошептала она и, не выдержав, зарыдала.
– Я пойду, – тихо сказал Сава.
Дикий кивнул:
– Конечно, иди, дружище. Все, что ты хотел, уже увидел.
– Нет, не уходите!!
Женщина подняла залитое слезами лицо.
– Не оставляйте нас с ним! Я умоляю вас! Пожалуйста! У вас… у вас доброе лицо!
Услышав последнюю фразу, егерь расхохотался.
– Да, лисичка, – сказал он, немного успокоившись. – Повеселила… Видела бы этого добряка за своим любимым делом!
– Не уходите! – крикнула она вслед Саве, но тот лишь вжал голову в плечи и заспешил к выходу.
– О боже, – зашептала женщина. – О боже… помоги нам. Мама. Мамочка…
Когда дверь за Савой закрылась, Дикий подошел к напольным прожекторам. Отрегулировав свет так, чтобы он падал на закопанных пленников, он с наслаждением плюхнулся на диван. Потянулся к журнальному столику, поправив монитор, на экране которого застыла картинка ворот его дома.
Убедившись, что все в порядке, он с облегчением откинулся назад.
– Ну? С кого начнем?
Его полубезумный взгляд остановился на Ходже.

* * *

Этой ночью Носу снова привиделся сон.
В этом сне он с какой-то страшненькой потаскушкой, которую снял в дешевой забегаловке. Она, неуклюже кокетничая, уходит в ванную. Пока шлюха намыливает свое грешное тело, напевая какой-то идиотский мотивчик, Нос подходит к зеркалу. Открывает рот, с многозначительным видом улыбаясь своему отражению. Все зубы на месте и все как один – крепкие, ровные и острые. Готовы к любой работе, даже самой тяжелой… и жесткой, ха!
«Как солдаты», – думает Нос во сне и улыбается еще шире. Он также думает, что завидует акуле. Ведь на протяжении всей жизни у этой морской хищницы зубы постоянно обновляются, по принципу конвейера.
Пальцы Носа пробегают по кромкам зубов, словно по клавишам пианино. Довольный результатом, он устремляет взор в сторону ванной комнаты.
«Эй, как там тебя! – кричит он нетерпеливо. – Сколько можно подмываться, тупая сучка?! Мой Винни-Пух ждет не дождется, чтобы влезть в твое дупло!»
Он смеется, довольный собственным чувством юмора, как внезапно в ванной все смолкает – и нескладное напевание, и звук льющейся воды… Нос чувствует неладное.
За его спиной раздается звон битого стекла, и он вздрагивает.
Оборачивается и едва сдерживается, чтобы не завопить от страха.
Окно распахнуто настежь, занавески нещадно треплет холодный ветер, заставляя их развеваться, словно паруса в открытом море. С усыпанного стеклом подоконника кряхтя слезает мать. На ней тот самый ярко-зеленый халат, что был в день смерти, и он сплошь покрыт черными пятнами засохшей крови. Мать босая, но даже в сумерках Нос может разглядеть, что ее ногти окрашены в глянцево-розовый цвет.
«Привет, сынок», – шепчет она. Лицо белое как полотно, рот окружен паутинкой морщин и втянут, словно у нее выпали все зубы, голова наклонена влево под неестественным углом. Из худой шеи торчит обломок кости.
«Ты умерла!» – кричит Нос, отступая.
«Нет. Это ты так думаешь» – хихикает мать. Она шаркает вперед, двигаясь к Носу. Полы халата распахиваются, обнажая дряблое тело. Обвислые груди бесстыдно болтаются, словно приклеенные. Из тела, прорвав кожу, выглядывают куски сломанных ребер, напоминая кривые сучья. От сморщенного пупка до самой шеи змеится неровный шов, наспех схваченный суровой ниткой.
«Уходи», – бормочет Нос. Спиной он натыкается на дверь ванной, но она заперта.
«Я принесла тебе поесть, – ухмыляется мать. Ее голова на сломанной шее вздрагивает при каждом шаге, отчего седые космы колыхаются, как гниющие водоросли на дне пруда. В волосах застрял съежившийся желтый листок – мать разбилась в конце октября. – Поесть сыночку».
В ее костлявой руке неизвестно откуда появляется заляпанный кровью пакет. Внутри что-то сизо-красное, блестящее, и оно мерно пульсирует.
«Печеночку пожарила… – бормочет она. – Печеночку и сердце… а еще язычок… Наташа вкусная была».
Нос кричит.
Мать приближается к нему вплотную, тряся перед его побледневшим лицом окровавленным пакетом:
«Расплата, сынок. Не нужно было ничего скрывать. Как ты убил ее».
«Я ее не трогал!» – визжит Нос, обезумев от ужаса.
«Трогал, – кивает мать, и кончики слипшихся волос касаются его искаженного в крике лица, словно дыхание смерти. – Как тронул и меня. Когда я стояла на подоконнике».
Нос захлебывается от воплей, а мать наклоняется так близко, что их губы почти соприкасаются.
«Ты убил меня, сынок, – печально говорит она. Изо рта веет могильным холодом, и лицо Носа обдает изморосью. – Столкнул с подоконника вниз. А я еще жила три часа. Мне было больно, сынок. Очень больно… Но я не сказала врачам. Это наша с тобой тайна».
«Нет. Не-е-ет, – хрипит Нос. – Я только…»
«Расплата», – повторяет мать, впечатывая в лицо Носа пакет с внутренностями.
Нос вопит, срывая голосовые связки и…

…Шею пронзила ошеломляюще-тупая боль, и он, выпучив глаза, подскочил на скомканной постели – растрепанный, потный и ничего не соображающий.
Возле кровати на табурете сидел Дикий, лениво жуя во рту зубочистку.
– Что это значит? – сипло спросил Нос, ощупывая шею. Она быстро набухала, словно неоперабельная опухоль, вызывая странно вязкую слабость, липким сиропом расползающуюся по мышцам и сухожилиям.
«Укол, – сверкнула в его сознании тревожная мысль. – Сучонок сделал мне укол!»
Взвыв, он скатился на пол, с грохотом перевернув тумбочку. Из открытой дверцы вывалился огарок свечи, приклеенный воском к донышку закаточной крышки.
– А я ведь давал тебе шанс, – невозмутимо произнес Дикий. Он сидел в своей излюбленной позе, положив ногу на ногу, и спокойно глядел на брата, барахтающегося на полу. – Я думал, ты скажешь правду. Возможно, тогда бы я тебя простил.
– Какую… какую правду? – тяжело дыша, спросил Нос. Сердце стучало так, что каждый удар отдавался в голове невообразимым грохотом и болью, словно ему делали трепанацию с помощью молотка и стамески.
– Наташа, – пояснил Дикий. – Моя Натка. Пропавшая невеста. Ты соврал мне, что не имеешь никакого отношения к ее исчезновению.
– Что ты мне вколол?! – прорычал Нос.
– Снотворное. Ты вырубишься минут через десять, – промолвил егерь и добавил: – Придется потерпеть. Это только в фильмах инъекция действует мгновенно. Но я никуда не спешу.
Нос начал подниматься.
– Я не трогал твою бабу, братифка.
Дикий грустно вздохнул:
– Как бы я хотел, чтобы это было правдой.
– Я… я говорю правду!! – визгливо выкрикнул Нос.
«Расплата», – шепнул ему на ухо голос давно умершей матери, и он съежился, прикусив губу.
«Это все сны…»
«Точно. Когда-нибудь они погубят меня»,  – подумал Нос.
– Тебя видела дочка Наташи, – глухо произнес Дикий, и его лицо посуровело. – Да-да, та самая. Аня. Ты думал, что Наташа в доме одна, а это было не так. Аня была под кроватью. Видишь ли, они играли в прятки. И когда пришел ты и стал ее резать ножом, у Ани произошел ступор. Она просто затаилась под кроватью и молча смотрела, как ее маму кромсает на куски плохой дядя. Потом она потеряла сознание. А ты в это время расчленил тело и вынес его из дома.
Нос замер. Осколки зубов еще глубже впились в собственную губу, и на дощатый пол шлепнулась клякса крови.
– Вероятно, я никогда бы не узнал этого, – продолжал безэмоционально-сухим тоном егерь. – Хотя я догадывался, что тут дело нечисто. Тем более ты никогда не одобрял мой выбор. И все осталось бы тайной, если бы Аня волею случая не пришла в себя. Понимаешь это? Это она мне все рассказала. Так-то.
Нос поднял голову, оскалившись. Струйка крови потекла по подбородку.
– Я прав? – спокойно поинтересовался Дикий. Видя, что его брат начинает подниматься на ноги, он проворно выхватил из ножен охотничий нож. – Сделаешь еще шаг, я отрежу тебе яйца.
Нос залился кашляющим смехом.
– Ты убьеф родного брата?! Из-за глупой флюхи?
Ему удалось встать, и теперь он держался за старый шифоньер, покачиваясь, словно пьяный.
– Зарежеф меня?
– Нет. Как только инъекция подействует, я перетащу тебя вниз. Тебе там самое место.
Нос побледнел. Он двинулся было на Дикого, но тот молниеносно выбросил руку, и на худой ноге Носа, чуть выше колена, появился разрез, из которого потекла кровь.
Взревев, Нос развернулся и обрушил кулак в шифоньер. Треснула дверца, внутри с гулким стуком упала полка, что-то звякнуло и разбилось. Людоед повернулся к егерю.
– Я не дам… не дам сделать из себя овотя! – прошипел он. Ноги дрожали, как если бы из них вынули кости, перед глазами вспыхивали фиолетовые пузыри, которые, раздуваясь, тут же лопались. Веки медленно наливались свинцом.
– Не овощ, – поправил его Дикий. – В этом году у меня грибной сезон. Овощи были в прошлом. А в следующем я буду вялить рыбу. Знаешь, что я придумал?..
Прислонившись к шифоньеру, Нос медленно сполз вниз, завалившись на спину. Попытался перевернуться на живот. Это оказалось непосильной задачей – на грудь что-то давило, словно туда положили мешок с цементом. Глаза практически полностью затянула бесцветная пленка тумана, и вместо брата он видел лишь бесформенно-шевелящееся пятно.
– …Балка к потолку. К ним я прикручу крепежи… сделаю неглубокие надрезы… нужно втереть соль… знаешь, как вялят воблу?..
Буквы и предложения сливались друг с другом, голос брата, казалось, доносился из глубокого колодца, пока не превратился в монотонно-бессмысленное бормотание, и Нос отключился.

* * *

Утром Саву разбудил равномерный стук. Прежде чем разомкнуть веки, он подумал, что эти звуки ему что-то напоминают. Что-то, похожее на…
И через долю секунды подсознание вытолкнуло на поверхность мысль:
«Удар. Удар половником по кастрюле. Вот что это. Кушать подано, на завтрак – геркулесовая каша…»
Он бесшумно вылез из кровати и быстро оделся. Ему нравилась новая одежда, предоставленная Диким: старые, но удобные и просторные брюки и рубашка-«ковбойка». Скисшую рванину, в которой Сава продирался по лесу, егерь забрал, сказав, что сожжет ее.
Перед тем как выйти, Сава посмотрел на Олесю. Она спала, прижав к себе Гену, и у мужчины защемило сердце. Беглый зэк с нежностью провел рукой по волосам любимой, с болью отметив, что она начала седеть.
Впрочем, чему тут удивляться? Учитывая, что ей пришлось пережить…
«Ей нужно как можно скорее домой».
Да. Конечно, у Дикого они в относительной безопасности, но их усиленно ищут. И потом, жить здесь, зная, что в трех-четырех метрах от тебя выращивают из людей «грибы»…
Из-под одеяла высунулась скрюченная ручка Гены – тоненькая и хрупкая, как лягушачья лапка. Сава озабоченно оглядел крошки, покрывавшие постель, затем поправил миниатюрную конечность сына.
Гена начал потихоньку «сыпаться». Кроме того, во сне Олеся может случайно раздавить ребенка, а никаких условий для реставрационно-восстановительных работ у Савы здесь нет.
– Надо уезжать отсюда, – вслух проговорил он, выходя из комнаты.

Звуки доносились с улицы, но он, еще не дойдя до входной двери, уже знал, что они означали – Дикий колол дрова. Сава выглянул наружу и зевнул.
– Привет.
– Салют, – равнодушно бросил егерь. Он был без майки, и его потное, разгоряченное тело блестело в лучах восходящего солнца. Вытатуированные змеи плавно извивались по его мускулам, синхронно с каждым движением крепкого торса.
– Как семья? – спросил Дикий, водрузив очередное полено на громадный пень.
– Нормально.
– Ну и отлично.
Взмах устрашающе-массивного топора, треск, и две половинки полена разлетелись в стороны, как сдуваемые ветром листья.
Сава задумчиво смотрел на егеря. Глядя на мелькающее лезвие огромного колуна, потемневшее от времени и частого использования, он вдруг совершенно некстати подумал:
«Может, не стоило все это затевать?»
Он скрестил на груди руки, задумавшись.
Ну да. Не согласись он на авантюру Дикого, уже наверняка гулял бы на свободе – все шансы выйти условно-досрочно у него были.
«Конечно, я бы гулял. А вот…»
Олеся. 
Все верно. Ведь именно из-за нее он решился на это безумное и отчаянное мероприятие. Именно из-за нее ему пришлось инициировать опасное ДТП, в котором Сава сам чудом выжил. И лишь благодаря Небесам (а возможно, и случайному совпадению) в то утро он и Олеся оказались в одном автозаке. Который возле реки Горянки терпеливо поджидал Дикий, держа наготове боевой арбалет.
Был еще один момент, тревоживший Саву. После вчерашнего представления там, внизу, он совершенно иначе взглянул на их так называемую сделку. Он-то считал, что они хорошие приятели. Почти друзья. И то, что делал для него Дикий, не что иное, как жест доброй воли. Хрен там.
Все, что интересует Дикого, – материал для своей «рассады».
«Мне не хватает еще одного… Где мне найти его?» – вспомнил он слова егеря.
Так что Сава просто попался между делом, словно винтик, случайно выпавший из механизма. Более того, этот бородатый татуированный сукин сын будет до конца своих дней считать, что он, Женя Сбежнев, должен ему.
А что в остатке?!
ЧТО?!!!
«Я без носа. Олеся изнасилована и искусана каким-то маньяком», – мрачно подумал он, переминаясь с ноги на ногу.
Ха-ха. Дерьмо.
Стоила ли овчинка выделки? Неизвестно ведь, как все дальше сложится…
– Как Гена? – как ни в чем не бывало полюбопытствовал Дикий.
– Он с Олесей, – рассеянно ответил Сава, все еще погруженный в свои мысли.
Хрясь! Лезвие колуна попало ровно в середину полена, рассекая его на идеально ровные половинки.
– Слушай, хотел тебя спросить…
– Спрашивай.
Хрясь!!
– Те, остальные…
– В теплице? – уточнил Дикий, смахивая со лба пот тыльной стороной ладони.
– Ну да.
– Тот, что «боровик», – Доктор. Вор в законе, – с пренебрежением сказал егерь, замахиваясь колуном. – Хе-хе. Вор-помидор. Это он под мою диктовку тебе писал маляву. Но тогда, хм, он, скажем так, был чуточку в лучшей форме, нежели сейчас. И он только готовился запрыгнуть в свою лунку, хе-хе, так что руки у него были свободны.
– Как он попал к тебе?
– Приехал со своей кодлой на мою речку погудеть. Сети поставили, костер запалили, песни горланили. Я за ними, гандонами, всю ночь наблюдал. В общем, нажрались как свиньи – и спать. А этому в лес приспичило. И не просто поссать, а так. Шлялся как неприкаянный, сам с собой разговаривал. Там я его и взял.
– На зоне часто упоминали Доктора. Он не просто какая-то «шестерка» в уголовном мире, – осторожно заметил Сава. – Это известный авторитет. И его тоже наверняка ищут. Причем не только официальные органы. Понимаешь, о чем я?
– Да чихать я хотел на это, – беспечно махнул рукой Дикий. Поправив кепку, он приготовил следующее полено. – Пусть ищут. А насчет «шестерки» или «тузов» в криминальном мире… Плюнь и разотри. У меня демократия. Там, внизу, его воровские законы не действуют. Там вообще никакие правила не действуют, кроме ауры и энергетического поля. Ну и еще немного биологии, принципы которой никто не отменял.
Сава вспомнил удушливое зловоние, которое, казалось, намертво впиталось в каждую пору «теплицы» егеря, и его передернуло. Да уж, аура… В загаженном сортире, наверное, и то запах был почище.
– А эти двое? – задал он вопрос. – Парень с женщиной?
– Ты про «лисичку» с «волнушкой»? Да так, туристы мимо шли. Молодожены, кстати. Решили медовый месяц провести нетрадиционным способом. С костром, песнями под гитару и прочей муйней.
Дикий усмехнулся, поудобнее обхватывая топорище.
– Кстати, лисичка тебя еще долго звала. Очень ты ей понравился. Ха, доброе лицо!
Сава плотно сжал губы, вспомнив несчастную – изможденное, бледное создание, лицо которой сплошь в незаживающих порезах и изрыто преждевременными морщинами.
– Ты отстаешь от жизни, Сава.
Хрясь!
– Ты о чем?
– Твои тсансы, конечно, произведения искусства. Не спорю. Но ты… как бы сказать, чтобы тебя не обидеть.
Сава убрал с груди руки.
– Говори.
– Ты эгоист. Ты не даешь людям прикоснуться к таинству. Ты лишаешь их возможности ощутить прелесть жизни. Ты не заставляешь их задуматься о том, что человек, погрязший в житейско-бытовых проблемах, разучился радоваться лучику солнца. Разучился улыбаться пению птиц. Разучился благодарить Бога, что у них крыша над головой, на столе есть хлеб, а в кране есть вода. Ты отбираешь у них мысль прочувствовать и ощутить приближение того, что простой обыватель называет смертью.
Сава приподнял брови, мысленно проговаривая про себя услышанное, а Дикий, не переставая с упоением колоть дрова, развивал свою мысль дальше:
– Ты как слон в посудной лавке, Сава. Отрубил башку к едрене фене, снял с нее кожу, будто носок, и адьес. Как секс в советское время. Строго по пятницам и под одеялом. Между тобой и тем, кого ты избрал, незримая стена. Так нельзя. Прежде чем выполнить свою миссию, ты должен наладить контакт с избранным.
– Я не священник, – возразил Сава.
– При чем тут это? Где духовная составляющая вопроса? Где эстетика? И потом… У меня они учатся прощать, и прощать искренне. Заметь, Сава. От всей души. У меня они осознают свои ошибки. Начиная от того, что кто-то из них не уступил старушке место в трамвае, заканчивая жестоким убийством.
Сава выдавил саркастическую усмешку.
– Трудно представить себе человека, который бы не признал свои ошибки у тебя в подвале. Особенно закопанный по самое горло, – съехидничал он.
– Не скажи, – покачал головой Дикий. – Встречались мне и крепкие орешки. Некоторые созревали по нескольку месяцев.
– Я догадываюсь. Значит, ты говоришь, что вы просто беседуете. Тогда зачем тебе багор за диваном? – спросил Сава. – Я видел.
Дикий фыркнул, будто глупее вопроса ему не приходилось слышать.
– Им я бужу тех, кто решил не вовремя вздремнуть. Тогда, когда начинается самое интересное. На сон уходит слишком много времени. Его у меня нет, поэтому я сплю не более трех часов в сутки, и мне этого вполне хватает.
Он уже готов был обрушить топор на полено, как вдруг замер и в упор посмотрел на Саву.
– Да, насчет крепких орешков. Некоторым я запускал червей в землю. Кротов. Ты знаешь, что кроты плотоядны? И эти самые крутые псевдоорешки гнили заживо. И были в полном сознании, не сдаваясь до последнего. Но и они рано или поздно выбрасывали белый флаг. Иногда я записываю их разговоры. Интересно сверять беседы первых дней с теми, которые происходили спустя пару месяцев. Иногда даже было невозможно представить, что это одни и те же субъекты… У меня уже несколько часов этих записей, можем послушать!
– Нет, спасибо, – отказался Сава.
– А зря. Из того, что я услышал, можно написать несколько книг. Идеальные пособия как для психологии, так и для психиатрии. Ты осознаешь, как это важно? Особенно когда попадались сильные духом. А их было немало. Не поверишь, но я вытаскивал из ямы нечто, у которого от ног оставались одни кости, и это существо еще было способно что-то говорить и даже задавать вопросы! Их глаза ослепли, волосы и зубы выпали, а в желудке кроты и мыши прогрызали ды…
– Все, хватит, – резко прервал его Сава. В памяти всплыл эпизод поглощения каши мужчиной. Тем самым, со сквозной раной в щеке и застывшим, как у зомби, взглядом.
«У Олеси тоже рана на щеке», – подумалось Саве, и по его спине заструился холодный ручеек.
– Знаешь, Дикий…
– Что еще?
Сава посмотрел на вспорхнувшую стайку птиц, которая поднялась с дерева и, беззаботно щебеча, унеслась прочь.
– Там, внизу, ты был другим. У тебя было совершенно другое лицо. И глаза. Твои глаза… Ты напоминал наркомана.
Дикий захихикал, будто Сава произнес что-то забавное.
– И твоя доза будет увеличиваться, – тихо проговорил Сава. – Это ты, надеюсь, тоже понимаешь?
– Вполне, – бодро отозвался Дикий. – Мы все поголовно наркоманы, разница лишь в объекте зависимости.
– Рано или поздно тебя возьмут, – сказал Сава. – Не равняй нас. Я живу на отшибе, никому ничего не должен. Мы мало кому интересны. А ты – официальное лицо. Государственный инспектор заповедника. На тебе огромная ответственность, тебе приходится встречаться и взаимодействовать с людьми. Ты не протянешь так долго. Рано или поздно обязательно проколешься, и все всплывет наружу.
Егерь беззаботно хмыкнул:
– Я отвечу тебе так. В чем-то ты прав. Но пусть я лучше сгорю, как петарда на фейерверке, нежели буду чадить, как свеча в зассаном подвале, на протяжении долгих лет. Это не для меня. Усвоил?
Сава решил промолчать.
– Это место, можно сказать, намоленное, – продолжал разглагольствовать егерь. Загрубевшие пальцы цепко ухватились за новое полено, одно из самых крупных в общей куче, рассыпанной на земле. – Там необыкновенная аура. Биополе такое мощное, что эмоции наслаиваются хлопьями. Их можно соскребать ложкой, как крем с вкусного торта.
– И это… делает тебя сильным? – спросил Сава.
Хрясь!
Лезвие застряло в полене, наткнувшись на каменно-твердый сучок.
Дикий вполголоса выругался и, перехватив внимательный взгляд Савы, ударил снова, на этот раз тяжело и без требуемого размаха, так как к лезвию топора было намертво прилеплено застрявшее полено.
Хрясь!
Дикий перевернул колун и с силой ударил его обухом по пню. Он хрипло дышал, кепка сбилась, пот ручьем стекал по вискам, но он не намеревался сдаваться. С четвертого раза полено наконец раскололось.
И лишь после этого егерь соизволил отреагировать на вопрос Савы.
– Да, делает сильным. За всем этим… – он вздохнул, будто размышляя, стоит ли вообще дальше обсуждать эту тему, – кроется глубинный смысл. Сакральный, можно сказать. Ты думаешь, для меня принципиальны эти сезоны? Овощные, кукурузные, грибные… Все это антураж. Это нужно мне для разнообразия. А идея… Идея одна. Все мы – тлен. И все мы грешны. А когда человек признает это искренне, от всей души, идет колоссальный энергетический выброс…
Сава отвернулся. У него не было особого желания слушать философские измышления Дикого, которые, по сути, были обычным оправданием собственных действий, прежде всего для него самого.
Ближайшее будущее – вот что интересовало Саву сейчас больше всего.
Даже не просто интересовало, а беспокоило, и даже пугало, если быть до конца откровенным.
С сочным звуком Дикий воткнул топор в пень, оглядел свои мозолистые, грязные ладони и неожиданно сказал:
– Завтра вечером ты уедешь. Я договорился с одним человеком. Он отвезет тебя на вокзал и посадит на поезд. Деньгами я тебя обеспечу. А паспорт у тебя и так есть, старый.
– Так скоро? – удивился Сава. – А Олеся? А Гена?
Дикий посмотрел на него, как на ребенка, сморозившего явную глупость.
– Вам нельзя ехать вместе. Совсем, что ли, не соображаешь? Когда приедешь, дашь знать. Потом, примерно через неделю, встретишь Олесю.
– Она приедет одна? Дикий, ты что, с дуба рухнул? – изумился Сава. – Она забывает, что пять минут назад было, а ты хочешь ее отправить через всю страну на поезде?! Да еще с Геной?!!
– Я поеду с ней, – терпеливо объяснил егерь. – С ней и с твоим сыном. Поверь, так будет лучше.
– А как же…
– Что?
Сава замялся.
– Ты о теплице? – догадался егерь. – Не волнуйся, я за ближайшую неделю все закончу.
– У тебя во дворе останутся собаки.
– Я оставлю им мяса и воды. Меня не будет всего пять дней – обратно я вернусь на самолете.
Сава посмотрел на свои руки. Они больше не дрожали, и это немного его успокоило. Но все же какое-то шестое чувство настойчиво шептало ему, что план Дикого чрезвычайно опасен и рискован. Малейшая ошибка, и он снова попадет за решетку, откуда уже вряд ли выберется. Вообще. А уж о том, что может произойти с Олесей и Геной, он даже боялся думать.
– Пошли в дом, – сказал Дикий. – Сменим тебе повязку.
– Что ты будешь делать с Носом?
Сава сам удивился вырвавшемуся у него вопросу. Скорее всего, это произошло на рефлекторном уровне.
Дикий окинул его долгим изучающим взором.
– Я тебя удивлю, – сказал он сухо. – Он тоже внизу. Понял? И больше никогда не спрашивай меня о нем.
Произнеся это, егерь поднялся в дом. Оглушенный новостью, Сава машинально двинулся следом.

* * *

Кап.
Кап.
Кап.
Странно, но только сейчас Зажим заметил, что где-то протекала вода.
А собственно, пусть течет.
Какая, на хрен, разница? Здесь, в затхлом подземелье?!
Слушая бесконечно-монотонное шлепанье капель, он вдруг понял, что сам давно хочет пить. Зэк наклонил голову, вытягивая губы трубочкой, пытаясь таким образом дотянуться до воды, которая осталась на дне миски. Она была с металлическим привкусом, на язык липли песчинки, но это была вода, а его обезвоженный организм требовал влаги.
Миски Дикий расставил перед каждым из них перед своим уходом. Не досталось разве что «грибу», крайнему слева от Зажима. Как там его называл этот псих? Груздь.
«И то дело. Дохлым вода не нужна. Груздь созрел», – шевельнулась у него мысль.
Но до того как им дали воды, Ходжа в течение нескольких часов отвечал на вопросы так называемого «грибника».
Сначала это казалось даже занимательным, и некоторое время Зажим с нескрываемым интересом слушал ответы своего сокамерника. Затем вопросы начали повторяться, причем в несколько иной интерпретации. Более того. За некоторые из них в криминальной среде, где варились Ходжа с Зажимом, можно было довольно жестко «спросить». Как минимум интересующийся был бы жестоко избит и даже покалечен.
Спустя пару часов Зажим понял, что начинает сходить с ума. Бьющий в глаза ослепительно-яркий свет вызывал мучительную резь, а голос Ходжи, то и дело срывающийся на визгливую истерику, разрывал барабанные перепонки, чем приводил его в бешенство. Шею ломило, будто на нее взгромоздили тяжеленный хомут, затекшие плечи и руки покалывало мириадами невидимых булавочек. Но хуже всего было ногам – он практически вообще перестал чувствовать все, что было ниже пояса.
К концу «задушевной беседы» Ходжа несколько раз терял сознание, но Дикий не давал ему отключиться, используя попеременно багор или нашатырь. Наконец, полностью обессиленный и опустошенный, с изрезанным лицом, зэк отключился. К тому времени Зажим чувствовал себя раскаленным котлом, у которого беспечные хозяева забыли сбросить давление, и он вот-вот был готов лопнуть, разлетевшись на мелкие кусочки.
Он ненавидел этого чертового шизоида, закопавшего их в ямы, он ненавидел эти прожектора, с равнодушной монотонностью пялившие в них свои ярко-желтые стеклянные глаза, он ненавидел уродскую резиновую шляпу на своем обритом наголо черепе…
«Мокруха еловая, ха-ха!»
…Он ненавидел окружавших его коллег по несчастью, которые, в общем-то, находились в точно таком же незавидном положении, как и он, он ненавидел Ходжу, который выблевывал каждое слово так, словно это было не слово вовсе, а кусок его собственных внутренностей…
Когда Зажим закрывал глаза или клевал носом, наклоняя голову, за этим неизменно следовал тычок багром, и на момент окончания «разговора» на его щеках зияли три пореза. К остальным «грибам» Дикий не был столь требователен. Женщина периодически впадала в прострацию, она то затихала, проваливаясь в беспамятство, то выныривала наружу, при этом вереща и призывая на помощь. Парень с дырой на щеке, казалось, вообще выпал из реальности и лишь глупо хлопал челюстью, напоминая старый пыльный сундук с вечно открывающейся крышкой, который все никак не соберутся выкинуть на помойку. Вероятно, он все еще думал, что кормежка кашей не окончена, и ждал своей порции…
Доктор хрипло кряхтел, пуская лужи слюны, и только изредка приподнимал голову, когда Дикий повышал голос.
Когда егерь ушел, погасив на прощание прожекторы, с воспаленных губ Зажима сорвался вздох облегчения.
«Теперь я знаю о Ходже почти столько же, сколько он сам о себе», – внезапно подумал уголовник. Он снова наклонился к грязной, изгаженной миске, но дотянуться до воды ему не удалось. Все, что он мог, он уже давно выпил.
– Ходжа, – окликнул зэка Зажим.
Тот ничего не ответил.
– Проснись, придурок!
Кап.
Кап.
«Мне нужно в сортир».
При мысли об этом желудок Зажима скрутило, словно влажное белье, отжимаемое сильными руками. На лице выступил холодный пот, который едкими каплями скатывался вниз. Попадая в порезы, оставленные наконечником багра, соленые дорожки вызывали раздражение.
«Мы все будем делать свои дела прямо тут, – угрюмо подумал зэк. – Не выходя из ямы».
«Отлично, – тут же воскликнул внутренний голос. – Дерьмо разбухнет и вытолкнет вас наружу, как пузырь воздуха в болоте. Физика, начальные классы, бродяга».
– Иди к черту, – устало произнес Зажим, и голос исчез.
В темноте послышался квакающий звук.
– Ходжа, ты?
Едва ворочая языком, зэк всхлипнул:
– Я хочу. Пить.
– Я тоже.
Ходжа умолк, и до слуха Зажима доносилось лишь прерывистое дыхание приятеля.
– Слышишь меня, Ходжа?
Уголовник вздохнул:
– Да.
– Сава с ним заодно.
– Да.
Голос Ходжи был тусклым и каким-то странно плавающим. Так ветер с равнодушным шелестом гонит по тротуару скомканную, рваную газету.
– А эта курица где? Слюнявая, что с нами была?
– Не знаю, Зажим. Да мать ее за ногу… шалаву эту.
– И с Носом непонятки.
Ходжа помолчал, потом произнес глухо:
– Хреново мне, Зажим.
– Всем хреново, – окрысился Зажим. – Что с Носом, спрашиваю? Или они тут все в одной шайке-лейке?!
– Откуда я знаю?
Ходжа едва не плакал.
– Надо выбираться отсюда, – сказал Зажим.
– Как?!
– Как хочешь. Расшевели пальцы. Плечи. Задницу. В конце концов, мы в земле. А не в цементе! – выкрикнул уголовник.
– Не получится. 
Зажим осекся, напряженно уставившись в темноту. Голос звучал скрипучим полушепотом, как если бы говоривший болел ангиной.
Кап.
Кап.
– Кто это?
Смешок.
– Это… так важно? Здесь?
– Важно, – резко ответил Зажим. Про себя он уже понял, что голос принадлежит женщине. – Я должен знать, с кем базарю.
Снова грустный смешок.
– Пускай… я буду лисичкой.
Зажим сглотнул сухой комок, застрявший в глотке царапающим репейником:
– Хрен с тобой… Лисичка так лисичка. Сколько вы здесь?
После долгого молчания она все же сказала:
– Я не помню. Может, три недели. А может… месяц. У меня как раз недавно… были месячные. Извините. Здесь нет часов.
«Месяц?!!»
Зажим попытался представить себя на этом месте через месяц, и его обуял самый настоящий ужас.
Нет. Нет, нет и нет!
– Отсюда должен быть выход, – разлепил он спекшиеся губы.
Лисичка издала очередной смешок. В глухом, провонявшем нечистотами подземелье они напоминали звуки падающего в лужу камня.
– Даже… когда тебя… съел крокодил… у тебя два выхода. Так?
– Мне не до шуток, – сквозь зубы произнес Зажим.
– Мне тоже, – прошептала женщина. Она закашлялась, а когда приступ утих, продолжила: – Мой муж попытался вылезти. И этот псих… очень быстро оказался здесь.
Голос женщины дрогнул.
– Он все видит. И он… пробил багром Олегу дырку… на лице. И что-то сунул туда.
– Он гниет, – сказал Зажим, с отвращением вспоминая щеку мужчины, кишащую червями.
– Наверное. Я… – она снова закашлялась, – …я в этом не разбираюсь. Но после этого он… почти не разговаривает со мной. И все время спит. Олег! Олег, ты слышишь меня?
Ответом было молчание.
– Олег? – с надеждой спросила она снова, и Зажим поморщился.
– Как вы попали сюда? – спросил он.
Снова смешок.
«Еще раз так сделает, я… я плюну в нее», – раздраженно подумал Зажим. Вместе с тем он с отчаянием понимал, что от его настроения тут мало что зависит. Хоть обплюйся. Кстати, плевать в его нынешнем положении тоже непозволительная роскошь, так как слюны в его глотке почти не осталось.
– Олег мой муж… Мы отдыхали в лесу, когда пришел этот… сказал, что местный егерь. Предложил вино, мы выпили. Как оказалось, зря… Потом я ничего не помню, все было темно… Скажите… я не вижу его раны уже несколько дней. Он… Олег не поворачивается ко мне.
– У него черви. Хреново дело, – промолвил Зажим, не считая нужным что-либо скрывать от женщины.
– Он умирает?
– Не знаю. Я что, врач? – грубо ответил зэк, быстро потеряв к собеседнице интерес. Тем более что польза от ее сбивчивого повествования нулевая.
Живот снова скрутило, и он выругался.
Кап.
Кап.
– Скажите… ведь нас скоро освободят? – с робкой надеждой спросила женщина. – Мы… мы не можем ведь тут находиться вечно. Мои родители… они наверняка сходят с ума. Особенно папа. У него… у него слабое сердце. Понимаете? Когда за нами придут?
– Скоро, – буркнул Зажим. – Эй, Ходжа!
Зэк не откликнулся. Вместо этого снова подала голос «лисичка»:
– Иногда он делает уколы. Понимаете? Уколы. Зачем?
«Да пошла ты», – подумал Зажим. Он принялся елозить, ворочая плечами из стороны в сторону, при этом стараясь увеличить вокруг себя свободное пространство. Особого толку от этого не было, и в какой-то момент зэк подумал о болте, которым пытаются прикрутить деталь с сорванной резьбой.
– Но… после укола боль немного отступает, – отсутствующим голосом продолжила женщина. – Странно, да? Он делает…
Снова кашель, сухой и хлесткий, как треск сучьев в огне.
– Он причиняет нам боль… а потом смягчает ее. Для чего?
«Для того чтобы вы прожили тут как можно дольше», – про себя ответил Зажим.
– Иногда он даже спит здесь. Поест, походит вокруг. Потом опять садится… садится на диван. Читает свои стишки… про грибы. Иногда он гладит нас. Ласково разговаривает. Как с детьми. И смотрит. Смотрит… Олег? Олег, не пугай меня. Пожалуйста. По…
– Заткнись. Задрала уже своим Олегом, – оскалился Зажим, и «лисичка» обескураженно притихла. Впрочем, хватило ее ненадолго.
– Вы видите его? – снова спросила она через несколько минут. – Я… ничего не вижу. Позовите его! Я не могу… Может, он не слышит меня?
– Тупая идиотка! – рявкнул Зажим. – Тут темно, хоть глаза выколи! Как я могу увидеть то, чего не видишь ты?!
Женщина снова зашлась в болезненном кашле. Похоже, она перестала понимать суть произнесенных Зажимом слов.
– Олег! Почему ты молчишь?!
«Лисичка» начала плакать.
– Олег, мне страшно, – захныкала она. – Отзовись. Прошу. Ведь раньше ты всегда отзывался…
– Закрой пасть! – взорвался Зажим, окончательно теряя терпение. – И без тебя тошно, сука!
Женщина не слышала его.
– Олег… Олег, скажи. Скажи что-нибудь, – шептала она, глотая слезы. – Я боюсь. Мне… очень страшно, родной. Милый мой Олежек… Прошу. Не надо… не надо меня пугать!! Олег!!!
– Б…дь, заткнись, или я вырву тебе язык! – заорал Зажим.
– Олег!! Олег!!! – прохрипела женщина. – Очнись! Это я! Я! Оле…
Громыхнула дверь, и голос женщины тут же оборвался, словно ей заткнули рот. Блеснула полоска светодиодного фонарика.
«Он вернулся».
При мысли об этом Зажим почувствовал, как его лицо снова полыхнуло болью от резаных ран. Три маленьких ярко-алых рта, окруженные засохшей кровью, словно ожили при появлении хозяина «теплицы».
Шаркая, мимо Зажима прошел Дикий, волоча за собой чье-то обмякшее тело. Бормоча себе что-то под нос, егерь не без усилий принялся запихивать обездвиженного человека в свободную яму.
«Клей, шляпка. Стишок, шутки, каша. Прожектор, допросы. Багор, миска с водой, – сонно подумал Зажим. – Все по расписанию, твою мать».
Новый «гриб».
Значит, все пойдет по кругу.
Он задремал, склонив голову.

Вскоре из тщательно утрамбованной земли торчала лишь бритая голова Носа. Густо намазав череп брата клеем, Дикий шлепнул сверху коническую белоснежную «шляпку» из плотной резины.
– В нашем полку прибыло, – пробормотал он. – Привет, мухомор вонючий. Ближайший родственник бледной поганки. И хотя внешне ты белый, внутри ты ядовит, как цианистый калий. А еще воняешь, как стоячий носок, и выделяешь слизь. Кажется, все качества, присущие моему брату, отлично отражены в этом «красавце». Ну, прямо наглядное пособие для начинающих ботаников.
Нос хранил молчание, и егерь посветил ему в лицо фонариком. Яркий голубоватый свет блеснул в зрачках глаз мужчины. Дикий протянул руку, надвигая веки на глаза, но они снова задрались, как испорченные жалюзи.
– Я с детства боялся смотреть, как ты спишь, – тихо произнес егерь, не отрывая взгляда от брата. – Ты уже тогда был ненормальным ублюдком. Жаль, что мать не сделала аборт, когда ты зрел в ее утробе, поганец.
Неожиданно рот Носа разъехался в стороны, а глаза расширились. Не ожидая этого, Дикий отпрянул назад и, споткнувшись о лопату, упал на ягодицы. Нос визгливо рассмеялся.
– Что, насрал в фтаны, братифка? Ха-ха-ха! Думал, я сплю?! Фигуфки.
– Урод, – сплюнул Дикий.
Нос снова захихикал, с интересом оглядываясь по сторонам.
– Я так понял, ты меня на полный пансион решил устроить? И кормить, и поить будеф? И уфки фесать?
Несколько секунд егерь с ненавистью смотрел на кривляющегося брата, затем поднялся на ноги.
– Нет, ушки я тебе чесать не стану. Посиди пока здесь, – обронил он. – У нас с тобой будет долгий-долгий разговор.
– И я к нему готов, – подмигнул Нос.
Дикий скрипнул зубами.
Одно из двух. Или у его братца окончательно съехал чердак, или он действительно настолько уверен в своих силах, что вообще перестал чего-либо бояться.
Он включил прожекторы, нажал рубильник, открывающий заслонку вентиляции, и подвал заполнил мерно жужжащий гул. После этого Дикий подошел к широкому стальному ящику, располагавшемуся справа от холодильника, и долго чем-то раздраженно гремел, разбирая инструменты. Когда он вернулся, в одной руке его была электрическая дрель, в другой – удлинитель. За поясом егеря торчал широкий мачете.
Пока он подсоединял дрель к удлинителю, Нос простодушно смотрел на него, задрав голову.
«Глядит, как пес на хозяина», – почему-то подумалось Дикому.
Он нажал на кнопку, и дрель, взвизгнув, пронзительно зажужжала. Сверло поблескивало, вздрагивая в свете прожектора. Он присел на корточки, глядя Носу прямо в глаза.
Игра в гляделки продолжалась недолго. Палец Дикого мягко соскользнул с кнопки, и сверло тут же остановилось.
– Более трех тысяч оборотов в минуту. Но не сейчас, братишка, – усмехнулся егерь, разворачиваясь.
Нос вежливо кивнул, всем своим видом показывая, что всегда готов к продолжению беседы.
Дикий приблизился к мертвому «груздю». Подложив под затылок трупа пустую миску вверх дном, он упер ботинок в его почерневший подбородок. Затем включил дрель и, направив ее в голову «гриба», ловко вогнал сверло в центр черепной коробки. Тут же запахло жженой костью. Увеличивая угол сверла, Дикий расширил отверстие. Убедившись, что дыра получилась нужного размера, он выключил дрель. Вынул наружу сверло, внимательно разглядывая прилипшее к нему вязко-серое вещество.
– Знаешь, для чего это? – спросил он, не оборачиваясь.
– Догадываюсь, – кивнул Нос.
– Вот и хорошо, – почему-то повеселел Дикий. Аккуратно отложив в сторону инструмент, он вынул из-за пояса мачете. Придерживая левой рукой края «шляпки», он тремя точными ударами отсек мужчине голову.
Зажим, обомлев, смотрел на происходящее с раскрытым ртом, запоздало сообразив, что мочевой пузырь его больше не беспокоит – организм все сделал за него.
«Все. Все, нам крышка, – билась в его смертельно уставшем мозгу паника. – Вот и все».
Ноздри зэка уловили запах горелой кости, который с каждой секундой вытесняла вонь разлагающейся плоти.
Между тем егерь аккуратно срезал ножом края «шляпки», приклеенной к отсеченной голове. Закончив работу, Дикий сунул средний палец в просверленное отверстие в черепе, держа голову на весу. Плавно помахивая трофеем, он развернулся лицом к «грибам».
– Поиграем в кегли? – спросил он, сощурившись. Сделав шаг правой ногой вперед, егерь пригнулся и взмахнул рукой, словно намереваясь пустить жуткий «шар» в закопанных жертв.
Ходжа заскулил, мелко-мелко тряся головой.
Зажим устало закрыл глаза.
«Пожалуйста. Пускай, когда я открою глаза, я буду в автозаке. Или на зоне, на своей шконке. Прошу тебя, Господи!»
– Я пошутил, – холодно улыбнулся Дикий, выпрямляясь. – Мы же все по правилам делаем, так? Боулинга сегодня не будет.
С этими словами егерь шагнул вперед, опустив голову в массивную кадушку. Голова булькнула, медленно погружаясь в мутную жидкость.
– Ну что, братишка? – обратился Дикий к Носу. – Как ты себя чувствуешь в новом образе, мухомор ты мой вонючий?
Нос делано вздохнул:
– Больно слыфать, как оскорбляют единственного брата.
– Конечно, больно, – согласился егерь. – На полянке мухомор, он привлечь умеет взор. Да, вонючка?
– Может, и умею, – усмехнулся Нос. – У меня много талантов.
– Только мне такой не нужен, – покачал головой Дикий, водя над головой брата мачете, лезвие которого было измазано темной киселеобразной жижей. – Ни на завтрак, ни на ужин. Я решил с пути свернуть, мухомор ногою пнуть.
– Ой-ой, – скривил губы Нос. Он вытянул губы, изображая поцелуй.
– Подбегу к нему бегом, – сказал серьезным тоном егерь. – И по шапке – сапогом.
– Как некультурно, – снова подмигнул ему Нос. – Хулиган.
Дикий неторопливо протянул мачете вперед, задержав у губ брата, потом лезвие осторожно поползло «грибу» прямо в рот. На лице Носа не дрогнул ни один мускул, он даже не попытался отвести голову. Глаза-монетки заискрились всполохами, как в неисправной проводке, а обломки зубов стиснули лезвие.
– Вкусно? – чуть слышно спросил егерь.
Нос молчал, немигающим взглядом взирая на Дикого.
– Привыкай. И могу обещать одно. С тобой я буду очень аккуратен и нежен. Я приложу все усилия, чтобы ты побил все рекорды по долгожительству в моей теплице, – закончил егерь.
Он вынул нож изо рта брата, убирая его за пояс. Затем, подумав, вытер об штаны средний палец. Тот самый, которым держал отсеченную голову.
Нос больше не улыбался.

* * *

После недолгих сборов Сава направился в комнату к Олесе. Тихонько приоткрыв дверь, он заглянул в спальню и, убедившись, что она не спит, зашел внутрь.
Женщина сидела у окна, качая в руках Гену, ее губы беззвучно шевелились.
– Родная, – мягко улыбнулся Сава.
Он встал рядом, погладив ее по голове. Рассеянно отметил, что вместо повязки на лице Олеси белел свежий пластырь. Нужно отдать должное Дикому – он постоянно следил за своевременной перевязкой и всегда тщательно осматривал их раны. Впрочем, точно такой же пластырь красовался и на его лице. Рана понемногу заживала, и это обнадеживало. Возможно, когда-нибудь у него снова будет нос…
– Не… уходи, – с трудом проговорила Олеся. Она осторожно высвободила левую руку из-под свертка, в который была завернута мумия младенца, и Сава накрыл ее узкую ладонь своими руками.
«Я не могу так взять и оставить их», – с болью подумал он, нежно гладя пальцы любимой. Они были слегка шершавыми и исцарапанными, но очень теплыми.
– Не уходи, – повторила Олеся, и глаза женщины наполнились слезами. – Будет… плохо.
– Я должен, родная, – сказал Сава, в душе ненавидя себя за эти слова. – Понимаешь? Мы скоро увидимся. Ты и Гена приедете домой через неделю.
– Домой?
– Конечно.
Губы сумасшедшей тронула слабая, неуверенная улыбка.
– Хочу… домой.
– Тебе просто нужно немного подождать. Мой друг поможет тебе. Помнишь дядю Володю? С бородой такой и в кепке. Он здесь хозяин. Его иногда называют Диким. Наверное, потому что он живет в лесу, как Маугли.
Сава говорил неторопливо, нараспев, как если бы рассказывал ребенку сказку на ночь. И он видел, что это действовало – черты лица Олеси постепенно смягчались, лоб, до этого иссеченный морщинами, снова стал чистым и гладким.
– А вы с Геной поиграйте во что-нибудь. Расскажите друг другу сказки. Загадайте загадки.
В дверь настойчиво постучали.
– Женя, пора! – послышался голос Дикого.
Олеся протянула ему Гену.
– Поцелуй, – шепнула она. – Поцелуй… сыночка.
Сава с величайшей осторожностью взял на руки сверток, разглядывая сморщенное личико. Один стеклянный глаз провалился внутрь черепа, и Сава озабоченно цокнул языком. Нужно будет исправить этот недостаток. Обязательно. Но не сейчас.
«Теперь ты тоже одноглазый, сынок. Как и твой папа», – подумал он с грустью. Прислонившись губами к высохшей мертвой коже, он вдохнул запах сына.
– Все будет хорошо, Олеся, – решительно сказал он. – А ты держи нос выше. Вместо меня. Точнее, за нас двоих, у меня-то его пока нет. Договорились?
Он рассмеялся, и, глядя на него, Олеся тоже улыбнулась.
– Мне надо ехать.
Поцеловав жену, он торопливо вышел из комнаты.

– Тебя только за водкой посылать, – пробурчал Дикий.
Сава не стал оправдываться. Взяв из рук егеря небольшую сумку с провизией, он вдруг обратил внимание, что впервые за все время пребывания здесь Дикий выглядел неважно. Лицо хозяина дома осунулось, кожа на скулах натянулась, покрасневшие глаза окружены темными овалами.
– Паспорт я тебе вернул. Помни, что теперь ты Евгений Сбежнев. А Савичев Дима до сих пор шарахается где-то в лесу. Скорее всего, его не найдут. А может, его уже и в живых нет. Деньги тебе даст мой человек, на первое время хватит. Самое главное – избегай ментов. Вашими ориентировками обклеено полстраны. Если влипнешь – тебе хана. Пробьют твои «пальчики», и адью, Женя. Вернешься на нары. Да, еще. В сумке мобильник. Как приедешь, отзвонись.
– У тебя усталый вид, – сказал Сава. – Не пора бы перекур сделать, Дикий? Может, стоит сбавить обороты?
Егерь усмехнулся:
– На том свете отосплюсь.
– Береги Олесю.
– Само собой.
Они обнялись, и в это же мгновение за воротами раздался нетерпеливый звук клаксона.
– Тебя ждут, – сказал Дикий, открывая ворота.
Сава сделал шаг вперед и остолбенел.
– Ну? Чего забуксовал? – нетерпеливо сказал егерь. – Иди, садись в «бобик».
– Кто это? – вполголоса спросил Сава, исподлобья глядя на темно-зеленый «УАЗ». Из него, выставив локоть в окно, высовывался полный мужчина в темно-синей форме.
– Это Игорь. Капитан местный, я же говорил тебе, – раздраженно объяснил Дикий. – У нас с ним общий бизнес, все схвачено. Не ссы, Женя. Все будет в ажуре.
Медленно передвигая внезапно потяжелевшие ноги, Сава направился к машине.
– Добрый вечер, – без каких-либо эмоций поздоровался он, и капитан снисходительно кивнул в ответ. Убрав с переднего сиденья фуражку, он махнул рукой, предлагая Сава занять свое место.
Пока автомобиль разворачивался, беглый уголовник посмотрел на Дикого. Перехватив его взгляд, егерь сцепил в воздухе свои жесткие ладони, изображая рукопожатие. Сава выдавил улыбку, помахав ему рукой.
– Ну, двинули? – пробасил водитель.
– Двинули, – отозвался тот.

Глядя на однообразно мелькающие в сгущавшихся сумерках деревья, Сава задремал.
Вскоре дрема перешла в сон, и он был странным. Саве снилась поляна грибов, огромная поляна, самый настоящий ковер из грибов. Грибы повсюду, и живые. На него с мольбой смотрят сотни лиц с разноцветными широкополыми шляпками – плоскими, шарообразными, коническими, яйцевидными, цилиндрическими… И все эти несчастные взывают о помощи.
Сава пытается убежать, но, глянув вниз, с ужасом осознает, что не сможет сделать и шага, чтобы не наступить на чью-то кричащую голову.
«Спасите! Спасите!» 
Рыдание и истошные вопли заползают в ушные раковины, прожигая мозг, и с каждой секундой и без того громкий гвалт становится все более громким и невыносимым.
«Сава».
Он поднимает голову, пытаясь понять, кто мог позвать его. И отшатывается, хрипло дыша. Прямо на него, размахивая громадной косой, идет Дикий. Идет прямо по человеческим головам еще живых людей, закопанных в землю, давя их, словно перезрелые сливы. Голый торс безумца по самую шею забрызган кровью и ошметками плоти.
«Раз грибок… Полезай в кузовок! – рычит егерь. Один короткий взмах, и в воздух, нелепо кувыркаясь, взлетают четыре головы. Из перерезанных вен и артерий бьют фонтаны крови. – Мухомор – с глаз долой!»
Он идет, срезая косой головы, словно буйную траву, и вскоре все небо было алым от кровавой пыли.
«Зэня».
Сава вздрагивает и опускает взор.
Олеся. На ней шляпка сыроежки. А это…
Боже, нет.
Рядом с его женой покачивается голова Гены. Гены-гриба. Как хрупкий, тоненький цветок, готовый надломиться даже от легкого дуновения ветерка. На нем шляпка опенка.
«Папа», – звучит в мозгу голос сына, и Сава дергается, как от удара током.
«Нет, не папа», – шипит Дикий. Егерь стоит совсем рядом, замахиваясь косой. Сава кричит, осознавая всю абсурдность и безысходность ситуации, а в следующий момент острие косы пронзает его грудь.

– Эй, очнись!
Сава разлепил веки, заворочавшись на сиденье. На лбу выступила испарина, к влажной от пота спине липла рубашка, выданная егерем.
– Ты в порядке, старик? – поинтересовался капитан.
– Да.
Сава вытер рукавом лоб, вглядываясь в окно. Затем посмотрел на часы, тускло мерцающие на массивной руке сопровождающего. Потер глаза, окончательно приходя в себя.
Что-то здесь не так.
Время. 
Где-то глубоко внутри затренькал тревожный колокольчик.
«Сейчас уже восемь вечера. Даже больше, пять минут девятого… А мой поезд в восемь десять».
Он медленно повернул голову. «Бобик», подпрыгивая на кочках, неспешно катился по разбитой лесной дороге. Даже если предположить, что за деревьями сейчас мелькнет здание вокзала, он в лучшем случае запрыгнет в последний вагон уходящего поезда…
Такого не должно быть.
«Куда мы едем?!»
– Мы… не опоздаем? – несмело спросил он.
Капитан ухмыльнулся:
– Нет.
Сава судорожно стиснул пакет, который сунул ему перед отъездом Дикий. Ощущение чего-то страшного, непоправимого заползало внутрь, словно липкие щупальца неведанной твари.
Впереди сверкнула темная полоска реки.
Они проехали еще метров триста, как «уазик» внезапно затормозил. Капитан молча выключил зажигание и пристально уставился на Саву.
– Почему мы встали? – спросил тот, стараясь держать себя в руках. – Мы и так опаздываем!
Капитан качнул головой. При взгляде на него перед глазами Савы вдруг с поразительной четкостью выкристаллизовались образы Олеси и Гены. Покачивающиеся головы, на которых были небрежно нахлобучены шляпки дурацких декоративных грибов.
(Зэня!)
– Ты уже никуда не опоздаешь.
– Почему?
Сава все еще старался держаться, считая все происходящее случайным недоразумением, которое, по идее, должно разрешиться прямо сейчас. Сию минуту.
– Выходи, – вместо ответа произнес капитан.
– За… – начал было Сава, но тот не дал ему договорить, прикрикнув:
– Наружу, быстро!!
Это было похоже на продолжение недавнего кошмара.
Рука капитана поползла к служебному пистолету в кобуре, и Сава поспешно открыл дверь.
– Сумку оставь, – приказал капитан, и Сава безропотно повиновался.
Ноги едва держали его, и он оперся на капот. Он был теплым от нагревшегося двигателя.
Владелец «уазика» тоже вышел из машины, держа в руках небольшой рюкзак.
– Отойди от машины, – велел он, и Сава поднял голову.
– Я все понял, – тихо сказал он.

* * *

– Эй, ребятки! Ребятки-опятки, просыпаемся!
Зажим сонно приподнял голову. Ужасно болела шея, и каждое движение, каждый поворот головы причиняли нестерпимо-ноющую боль, словно под кожу загнали толстые иглы.
– Ужин!
Вспыхнул свет, освещая поникшие «грибы». Нос был единственным, кто буквально излучал оптимизм.
В этот раз егерь первым покормил Доктора. Собственно, как таковой кормежки не было. С ничего не выражающим лицом зэк разинул рот, его челюсть отвисла, словно навесной клапан мусоропровода, и Дикий опрокинул туда половник с вермишелевым супом. Доктор закрыл рот, но жевать, и тем более глотать, не спешил.
– Что, все? Завис, боровик? – спросил егерь. Помахал половником перед глазами «гриба», глаза которого были подернуты дымчатой пленкой.
Ходжа поел, но его сразу вырвало.
– Ну да, – сказал егерь. – Это, конечно, не вареные омары. Супчик жиденький, но питательный. Будешь худенький, но внимательный!
Дикий придвинулся к Зажиму, и тот, облизнув потрескавшиеся губы, наконец ощутил, что уже давно зверски голоден.
Суп был холодным и пресным, но он с жадностью глотал все, что было в половнике.
– Зажи-им, – протянул Ходжа, когда егерь перешел к мужчине с гниющей щекой. – Зажи-им.
– Отвали, – устало отозвался зэк.
– Я… я обделался, – тусклым голосом произнес Ходжа.
Зажим подумал о том, что то же самое вскоре ждет и его.
– Что ты хочешь от меня, придурок? – сипло поинтересовался он и чихнул. – Что я должен сделать?
Лицо Ходжи плаксиво скривилось, как у ребенка, которому незаслуженно отказали в покупке понравившейся игрушки.
– Мы сгнием заживо здесь.
– Сгнием, – не стал спорить Зажим. Он еще раз провел языком по шершавым, обметанным лихорадкой губам, чувствуя вкус бульона.
– Я… не хочу, – шепотом сказал Ходжа. Его худое лицо смахивало на восковую маску, сделанную на скорую руку – нелепо-уродливую.
В этот раз «волнушка» так и не пришел в себя. Дикий пожал плечами.
– Тут не ресторан, дружок, – заметил он и перевел взгляд на женщину: – Ты тоже решила похудеть, лисичка?
– По… почему он… молчит? – едва ворочая языком, спросила она. – Почему. Он. Молчит. Мама. Мамочка. Скажи ему…
– Успокойся, – ласково сказал Дикий. – Я тебя услышал. Наверное, у него просто нет аппетита. А вот ты должна поесть.
– Олег, – хрипло прошептала «лисичка». – Олег, мой милый.
– Зачем он тебе нужен, детка? – изумленно спросил егерь. Он разлегся прямо перед женщиной и, подперев голову рукой, шумно зевнул. – Этот кобель имеет двух любовниц. Он же сам признался, помнишь?
– Тебе… так интересно… выковыривать чужие… тайны? Ты… нелюдь, – спотыкаясь на каждом слове, вымолвила женщина.
– Я просто помогаю вам взглянуть на жизнь с той стороны, которую вы всегда игнорируете. Вы должны мне быть благодарны, лисичка. Кстати. Ты первая его обманула, когда скрыла от него свое бесплодие. Так ведь?
– Разбуди. Разбуди его.
Наклонившись ближе, Дикий погладил женщину по щеке.
– У тебя очень мягкая кожа.
– Разбуди. Пожалуйста. Позовите мою маму. Я видела, она сидит на диване. Она… она разбудит Олега.
Глаза «лисички», бездонно-черные дырки, смотрели сквозь владельца «теплицы». – Ему надо… к врачу. Прошу тебя.
– Ну, раз ты этого так хочешь… – недовольно протянул Дикий. Он сел, сложив ноги по-турецки, и, взяв половник в руки, стукнул им по голове мужчину.
– Ку-ку, парень. Проснись и пой. Хватит спать.
«Гриб» даже не шевельнулся. Из приоткрытого рта выглядывал кончик языка, по которому сновали личинки. Дикий нахмурился. Протянул руку, сдавил гниющую рану, затем сунул палец в отверстие, потянул на себя кожу. Черви падали вниз на земляной пол, лихорадочно извиваясь.
– Кажется, он созрел, – проворчал егерь. – Слабенький оказался.
Кряхтя, он поднялся на ноги.
– Позовите его, – снова подала голос «лисичка». – Он должен… покушать. Он… просто уснул.
– Ага, – хмыкнул Дикий. – На всю жизнь уснул.
– Позовите, – попросила она. – Он спит. Я люблю… его.
– Не сомневаюсь, – улыбнулся егерь. Насвистывая незатейливый мотивчик, он ушел, а когда появился вновь, его пальцы сжимали дрель.
– Слабенький, – повторил он. – Пора тебя на связку.
– Олег, – прошептала женщина. – Тебе… надо поесть. Олег!
– Олег! – кривляясь, передразнил ее Дикий.
– Разбудите… мне страшно…
Егерь включил дрель.
– Начинаю будить, – прокудахтал он. – А тебе, солнышко, лучше закрыть свои чудесные глазки.
Сверло вошло в череп, как спица в масло.
И в ту же секунду глаза мужчины широко открылись, словно распахнутые настежь двери. Мокрый от слюны рот превратился в громадную букву «О», и нечеловеческий, преисполненный страшной болью вой, казалось, заполнил каждый квадратный миллиметр подземелья.
– Упс.
В глазах Дикого скользнула легкая тень удивления, и он отступил назад, чуть не споткнувшись о голову Ходжи. – Поторопился.
Сквозь обезумевший вой проклюнулся визгливый смех Носа.
– Привет, привет! – хихикал он. – С добрым утром, придурок! Ну фто, оригинальный будильник у моего братифки?
– Заткнись, – с бесстрастным видом бросил Дикий, даже не обернувшись.
– Олег?! – захрипела женщина. – Олег, это я! Олег!
Мужчина продолжал выть, раскачивая изувеченной головой из стороны в сторону, по его искаженному лицу ручьем лилась кровь.
– Олег?! – закричала «лисичка». Она часто моргала, вглядываясь в супруга, бьющегося в агонии.
Дикий с раздражением сплюнул, вынимая нож.
– Все, все родной, – успокаивающим голосом проговорил он, опускаясь на колени.
– Ак… аааа… – промычал мужчина и, моргая, непонимающе уставился на егеря.
– Шшш… Тише. Все в порядке.
– Олег? – дрожащим голосом позвала женщина.
Она звала мужа, в то время как Дикий, держа «волнушку» за шляпку, оттянул его голову назад. Обнажился кадык – грязный и худой.
– Пожалуйста…
Лезвие глубоко вошло в шею, разрубая артерии. Крик сменился булькающим хрипом, и егерь подвинулся, чтобы струя крови не заляпала его куртку.
– Шшш, – повторил он.
– Олег? – шепнула женщина. – Что… ты сделал с ним? Отпустите его. Пожалуйста. Я сделаю все. Все. Все.
Егерь ничего не ответил. Когда напор крови иссяк, он принялся деловито расширять рану. Дойдя до позвоночника, он нанес несколько рубящих ударов, отделяя голову от шеи.
Ходжу снова вырвало.
– Браво, – раздался голос Носа. – Это было гуманно.
– Если не заткнешься, следующим будешь ты, – предупредил Дикий.
Нос показал брату грязно-желтый язык, но тот этого не увидел.
– А лисички так неброски… – проворчал егерь. – Не видать из-под листа. Плутоваты, как их тезки, хоть и нет у них хвоста.
Подняв голову убитого, он направился к кадушке и, ловко срезав ножом края шляпки, опустил ее в жидкость. Голова с бульканьем скрылась под соляным раствором.
– Олег? Олег? – безостановочно повторяла женщина. Она зажмурилась, затем резко открыла глаза. Видимо, на какое-то непродолжительное время взгляд ее смог сфокусироваться, и она притихла, неотрывно глядя на торчащий из земли огрызок шеи, вокруг которого все еще пузырилась кровь.
Дикий вплотную подошел к ней.
– Хоть и нет у них хвоста, – повторил он фразу из детского стишка. – Ложись спать, красавица. День выдался тяжелым.
Опустившись вниз, он поцеловал ее в голову.
– Спокойной ночи, – мягко сказал он, и после этих слов «лисичка» взвыла, словно смертельно раненная волчица.
– Прекрати, – сказал Дикий.
– Мама… Мама, они убили… Убили Олега!! – рыдала женщина. Ее непрекращающийся пронзительный вой был сродни стекловате, яростно втираемой в кожу, он словно пронизывал каждую клетку организма, вызывая раздражающе-едкую боль.
– Она не уснет, – покачал головой Нос.
– Тебя забыл спросить, – отозвался Дикий.
– Мамочка… Умоляю тебя…
Голос «лисички» перешел в хрип.
– Помоги!! Я ведь вижу тебя! Мама! Мама, помоги нам!!!
– Посмотри на нее, братифка, – не отставал Нос. – Смотри. У нее изо рта пена пофла. Кажется, ей нужно помочь.
Егерь с недоверчивым видом наклонился и, приподняв полы «шляпки», вытер с губ женщины выступившую пену.
– Ей надо успокоиться, – сказал Дикий. – Может, расскажешь ей сказку? Например, про Мальчика-с-пальчика. Там, кстати, твой коллега есть. Помнишь?
– Спрафиваеф, – оживился Нос. – В детстве я очень любил эту сказку!
Дикий погладил женщину по бледной щеке.
– Ну, родная. Успокойся. Если ты не угомонишься, ночью тебя будут мучить кошмары. Постарайся уснуть, детка.
– Мама… Оле-е-е-ег, – выдохнула женщина, и взгляд ее затуманился. Дикий поцеловал ее в губы, слизнув остатки пены. Затем посмотрел на Зажима. Носком военного берца приподнял подбородок уголовника.
– Ты готов к разговору, мокруха?
Зажим хрипло вздохнул:
– Уйди.
– Сейчас уйду, – кивнул Дикий. – Но я вернусь через часок. И мы будем общаться до самого утра, мокруха. И я настоятельно рекомендую тебе быть со мной откровенным.
– Уйди, – сонно повторил Зажим.
– Конечно, – улыбнулся егерь.
Остановившись возле Носа, он грузно плюхнулся на землю прямо перед ним.
– Ай-ай, – воскликнул Нос. – Прифел грибник. Злой грибник. Наверное, ему жена с утра не дала, вот он и злой. Или у тебя нет жены, братифка? Конечно нет. Ты дрочиф. Приходиф сюда, садифся на диван и…
Закончить свою оскорбительную фразу Нос не успел – жесткий кулак брата вогнал недосказанные слова ему прямо в глотку.
– Чего-чего, братишка? – поинтересовался Дикий, театрально приложив ладонь к уху, словно пытаясь расслышать Носа. – Ты что-то прошамкал своим беззубым ртом, как будто у тебя каша во рту.
Нос сплюнул кровавой слюной. Вместе с ней изо рта вывалился выбитый зуб.
– Я говорю, фто ты старый дрочер, братифка, – тщательно выговаривая слова, прошепелявил он. – Глухой, что ли?
Снова удар. Голова Носа мотнулась назад, тут же вернувшись обратно, словно боксерская груша на пружине.
– Что-что? – переспросил Дикий.
Нос расхохотался, и вылетающие брызги крови оросили ботинок егеря.
– Какое счастье оказаться рядом ф родным братом, – захлебываясь кровью, пробулькал он. – Да, Дикий?
– Да.
Нос открыл рот, осторожно ощупывая языком кровоточащие десны.
– Ты облегчаешь мою задачу, – сказал он как ни в чем не бывало. – Мне не надо будет тратитфя на фтоматолога. Выбей их все, братифка. А потом я вфтавлю фтальные клыки. Уверен, тебе понравитфя.
Дикий задумчиво потер подбородок.
– А я ведь помню, откуда ты получил эту кликуху. Нос. Он у тебя с детства был большим, как у еврея, – сказал он. – Помнишь?
– Не-а, – безучастно ответил «мухомор».
– Все ты помнишь. Когда тебя дразнили, ты всегда бесился и дрался. А одного здоровенного мальчишку укусил за нос, во время «тихого часа». Я помню, мать рассказывала. Потом еще его отец приходил разбираться. А ты испугался и в сортире спрятался. Н-да…
– Да, были времена, – мечтательно сказал Нос. – Кфтати. Вфе хотел фпрофить тебя кое о фем.
– Ну?
– Флева от меня ефе одна уютная ямка. Она прямо-таки зовет к фебе. У меня что, фкоро будет фофед? А может, ты фам прыгнеф туда? Хе-хе. Будем торчать тут вмефте и признаваться в фокровенном. Кто из наф пердит во фне, а кто козявки ефт.
Дикий криво усмехнулся:
– Насчет козявок не знаю, а вот во сне пердишь ты. А что касается соседа, то почти угадал. У тебя скоро будет сосед. Точнее, соседка. Но не строй иллюзий. Она неразговорчива и вообще вряд ли заметит тебя. Хотя лично ты уделил ей повышенное внимание пару дней назад. Кавалер, едрить тебя за ногу. Мухомор-вонючка.
На переносице «гриба» собрались морщины. Но когда он вспомнил, о ком идет речь, морщины тут же разгладились.
– Это хорофо, – засиял он, облизнувшись. – С дамой вфегда вефелей. Можно профьбу, братифка? Сделай так, чтобы она ко мне поближе была. Нафе недавнее фвидание было таким фкоротефным, что мы не уфпели как фледует узнать друг друга. Пожалуйста.
– Хрен тебе, – отрезал Дикий. – Тебя нельзя оставлять в приличном обществе. Правильно сделали, что тебе половину зубов вышибли. Ничего. Те, что остались, в «теплице» сами выпадут.
– Зубы – не главное, – заметил Нос.
– Это верно. Нос, я хочу спать. Сегодня мы поговорим очень коротко. Вопрос один – где Натка?
– Натка? – удивился Нос. – Кто такая Натка?
Дикий поднес к глазам брата нож, лезвие которого было покрыто еще теплой кровью обезглавленного мужчины:
– Будешь шутить, выколю глаз.
– Ой. Так фразу и фказал бы, – театрально охнул Нос, но глаза его продолжали вспыхивать нагло-издевательскими огоньками. – Ты о Натафе? Твоей невефте?
– Куда ты дел ее? – с нажимом спросил егерь. – Куда… дел тело, урод?!
Нос сосредоточенно слизывал с губ кровь, снова морща лоб.
– Я никуда ее не дел, – наконец сообщил он серьезным тоном. – Правда, братифка.
– Как это понимать? – медленно спросил Дикий, сверля брата тяжелым взглядом.
– Вот так. Она офталафь во мне. Правда, какая-то незначительная часть Натафы вфе же выфла из меня. Извини за пикантные подробнофти, но выглядело это не очень… хм… лицеприятно.
Нижняя губа Дикого задрожала.
– Что… что ты сказал?
Рот Носа привычно разъехался в отталкивающе-полубезумной ухмылке.
– Ты глухой? Или тупой?
– Ты… что ты с ней сделал?!! – заорал егерь, багровея.
– Я ее фъел, – с ужасающим спокойствием сообщил Нос и чихнул. – Она была нежная, как цыпленок из духовки. Офобенно груди и ягодицы.
Лезвие ножа уперлось ему в лоб, однако выражение лица Носа ничуть не изменилось.
– Твоя рука дрожит, братифка, – заметил он, видя, как трясутся пальцы Дикого. Острый кончик ножа разрезал кожу на лбу, выступила кровь.
– Кфтати, дорогой мой братец. Коль зафла тема об этом, позволь тебя пофвятить ете в одну тайну.
– Да? – процедил егерь. – Давай. Все в общую кучу. Чего уж теперь.
Нос рассмеялся, ловя кончиком языка вытекающую из раны на лбу кровь.
– Да что ты так пыжифься? Теки надуваеф? Дурачок. Ты ведь тоже ел Натафу. Забыл, фто ли?!
Дикий убрал руку с ножом. Лицо его окаменело.
– Что?  – одними губами спросил он.
– Ты ведь приходил ко мне через два дня, пофле того как вфе флуфилофь. Помниф, вечером?
Егерь сдвинул брови.
– Вижу, помниф, – удовлетворенно закивал людоед. – Котлетки помниф? Ф пюре? Ты вфе меня рафпрафывал, не видел ли я ее.
Егерь отодвинулся назад, как если бы его брат внезапно превратился в прокаженного.
– А котлетки тебе понравилифь, – сказал Нос, подмигивая. – Я помню. Их я фделал из грудей. Провернул фарф, добавил лука, чеснока, яичко разбил… Пофолил, поперчил… Отличная закуфка!
– Заткнись, – прошептал Дикий.
– …Они быстро готовятфя. Женфкое молодое мяфо очень нежное, – продолжал ворковать Нос. – Только котлетки нувно кидать на рафкаленную фковородку, чтобы они не прилип…
– Заткнись! – завизжал Дикий. Он вскочил на ноги, тяжело дыша.
Нос с интересом взирал на брата.
– Юпитер, ты фердифся, – ухмыльнулся он. – А внафит, не прав. Ты ничего мне не фделаеф, грибник хренов. Понял? Потому что я нужен тебе живым. Я прав?!
Дикий взвыл. Рванувшись к прожекторам, схватил один за стойку и с размахом швырнул его в стену. Резкая вспышка, звон битого стекла, и прожектор погас. Взмахнув ножом, егерь воткнул его в диван, с треском вспарывая обшивку. Искромсав мебельное изделие вдоль и поперек, он с грохотом опрокинул диван на пол.
– Натка! – протяжно закричал он и зарыдал.
– Давай, выпуфти пар, – усмехнулся Нос. – Я вфе равно фожру тебя. Фожру.
Лицо людоеда исказилось, потемнев, и он злобно прошипел:
– Я фожру тебя. Фожру. Я фожру твою дуфу, братик. Ведь это куда больнее, чем ефть тело…
Последние слова были произнесены едва слышным шепотом.

* * *

– Что ты понял?
Капитан встал напротив замершего Савы и начал расстегивать рюкзак.
– Все подстроено, – выдавил он.
– Конечно, подстроено. Кстати, сними пластырь.
– Зачем?
Капитан расхохотался. Он наконец справился с застежкой и, откинув клапан рюкзака, вытащил наружу ворох мятой, дурно пахнущей одежды.
– Ты же говорил, что все понял, – сказал он.
Сава открыл рот и тут же его закрыл.
Говорить, в общем-то, было нечего. Сейчас его или пристрелят, или отвезут в полицию. Что, в общем-то, в его положении одно и то же.
– Кто поверит, что беглый урка нашел в лесу пластырь? – спросил капитан, швыряя одежду к ногам Савы.
Тот вздрогнул, узнав эти брюки и рваную куртку, покрытую засохшей кровью. То самое тряпье, в котором он ехал на суд, трясясь в автозаке тем далеким утром. А Дикий уверял, будто сжег тюремную робу…
– Поторапливайся, – приказал капитан, и Сава, морщась, принялся осторожно отклеивать пластырь.
– Ясно. Вы задерживаете опасного преступника. Вам медаль, а меня обратно в тюрьму, – с трудом выговаривая слова, произнес он и бросил отклеенный пластырь в траву. Вечерний ветерок холодил едва затянувшийся хрящ. – Так?
Капитан жестко улыбнулся:
– Почти что так. Мне не только медаль, но и повышение. А тебя в морг, старик. Слишком много ты видел. Поэтому мне пришлось тебя грохнуть. Так сказать, при оказании сопротивления. Ты же особо опасный преступник.
По виску Савы скатилась капелька пота.
– Для чего это? Дикий сказал, что…
– Дикий заплатил выкуп. В виде тебя, – с усмешкой сказал капитан. – И я закрываю глаза на его художества. Так что все довольны.
– Послушайте…
– Переодевайся! – внезапно гаркнул оперативник, расстегивая кобуру.
Сава прикусил язык и взглянул на сваленное в кучу тряпье, источавшее кисловато-прелый запах. Он отдал бы все на свете, чтобы снова не облачаться в эти вонючие тряпки, напоминавшие ему о днях, проведенных на зоне.
– Переодевайся. Или я отстрелю тебе ухо, – пригрозил капитан. – Для начала.
«Нос… ухо… – словно в прострации думал Сава. – Похоже, это никогда не закончится».
– Господи, как же вы надоели, – пробормотал он чуть слышно.
– Чего бубнишь? – насторожился капитан.
Сава поднял голову:
– Я говорю, что вы очень смешной. Это не вы меня обманули. Это Дикий и я вас нае…ли.
Глаза оперативника расширились.
– Не дури мне голову, – хмуро сказал он.
Сава засмеялся.
– Он вытащил у вас магазин, – заговорщически произнес он, слегка подавшись вперед. – Пока вы болтали и строили планы насчет меня. Он сам мне сказал. Так что ваш пистолет пустой.
Капитан несколько секунд безмолвно смотрел на беглого зэка, затем вытащил из кобуры «ПМ».
И в этот момент Сава прыгнул на него.

* * *

Оказавшись на улице, Дикий задрал голову. Подгоняемые ветром облака стремительно плыли по вечернему небу. Обнажился месяц – изящный тоненький серп, окруженный серебристо-прохладным свечением.
«Пора отдохнуть».
Он посмотрел на свои руки. Они были в крови по самые локти, и в сумерках казалось, что его кисти обтянуты перчатками из черного латекса. Правда, попахивали эти перчатки вовсе не резиной, а бойней.
Егерь растопырил пальцы, приблизив их к лицу.
– Жизнь… Вот она, жизнь, – благоговейно проговорил он, внимательно рассматривая каждый палец. – Сначала ярко-красная, горячая, бурлящая… Потом липко-теплая. Затем холодная, густеющая. И наконец… черная, растрескавшаяся… Как земля в засуху…
Опустив руки, Дикий побрел в дом.
Новость, сообщенная братом, в буквальном смысле вышибла его из седла. И хотя где-то на уровне подсознания он ожидал нечто подобное от Носа, но то, что он сам лично причастен… причастен к…
Егерь почувствовал, как его желудок выворачивается наизнанку, вместе с картошкой и салом, которым он наспех перекусил, прежде чем спуститься в «теплицу».
– Я убью тебя, гаденыш, – скрипнул он зубами, поднимаясь по ступенькам в избу. – Только я буду делать это медленно. Как в Древнем Китае. Кусочек за кусочком… И, пожалуй, я тебя вытащу. Только попозже. Таких, как ты, надо подвешивать, а не закапывать…
Продолжая вполголоса рассуждать о предстоящей участи брата, егерь направился в спальню. Туда, где находилась Олеся.
Он открыл дверь, включив свет.
Женщина сидела на кровати, держа в руках сверток с мертвым сыном.
– Пора заканчивать это шапито, – буркнул он. – Вставай. Пойдешь со мной.
– Зэня? – с надеждой спросила Олеся, приподнимаясь.
– Нет. Не Зэня, – поморщился егерь. Его взгляд упал на крошечную ручку, высунувшуюся из складок свертка, темно-коричневую и скрюченную.
«Как лапка ящерицы», – почему-то подумал Дикий.
– Твой Зэня уже далеко, – сказал он вслух. Помахал рукой. – Ту-ту! Вагончики, понимаешь? Поезд. Уехал твой Зэня, если короче.
– Домой? – спросила сумасшедшая.
– Угу, домой. Пошли.
Женщина не двинулась с места.
– Ну? Чего расселась, курица?! – начал раздражаться хозяин дома.
– Тут. Гена и я – тут, – тихо сказала Олеся.
– Ну да, разбежалась. Характер прорезался?
Дикий недобро ухмыльнулся:
– Иди-ка сюда.
Он шагнул вперед и, прежде чем женщина успела что-то предпринять, вцепился в безжизненную ручку мертвого младенца.
– Нет. Нет, – замотала головой Олеся, и Дикий рванул высохшую конечность на себя. С сухим треском рука оторвалась, из разлома посыпалась черная пыль.
– Иди сюда, или я убью тебя, – сказал егерь, отшвыривая почерневшую кисть ребенка.
Олеся с ужасом смотрела на нее, судорожно прижимая к себе сверток. И когда Дикий приблизился к ней вплотную, она истошно закричала.

* * *

Стокилограммовое тело Савы с силой тарана врезалось в капитана. Из глотки оперативника вырвался вопль изумления, и они покатились по траве.
«Пистолет. Он его не выронил».
Эта мысль, невзирая на критичность ситуации, птицей вспорхнула в сознании Савы. Тяжело дыша, он по-медвежьи подмял под себя оперативника и сомкнул свои толстые пальцы на его шее.
– Не надо… было этого делать, – выдавил он.
Рот капитана открылся, лицо стало багровым, как свекла.
Одновременно с хрустом шеи прозвучал выстрел.
Сава вздрогнул, но хватки не ослабил, продолжая изо всех сил сжимать шею противника до тех пор, пока из его рта не выполз язык, а лицо не посинело. Глаза капитана закатились, и он мог видеть выпученные белки, кипенно-белые, так несуразно смотревшиеся на багровом лице.
Со вздохом он отстранился от капитана и с трудом поднялся на ноги. Только после этого он отважился посмотреть вниз. Туда, где на левом боку ширилось красное пятно и короткими очередями выстреливала боль. И эта боль нарастала с каждым стуком сердца, распространяясь на все туловище.
– Мудак, – с презрением бросил Сава.
Он лихорадочно размышлял.
Решение пришло очень быстро.
Сняв с себя мокрую от крови рубашку, он разорвал ее на ленты и из относительно чистого материала соорудил себе повязку. Затем, присев у тела трупа, начал расстегивать его форменную рубашку.
Рубашку с капитанскими погонами.
– Я переоденусь, мудак. Как ты и хотел, – сказал Сава, с кряхтеньем переворачивая мертвеца на живот. – Только не в ту рвань. Сегодня я тоже немного побуду капитаном.
Переодевание отняло последние силы, и когда все было закончено, Сава был на грани обморока. В изнеможении улегшись прямо на траву, он с завороженным видом уставился в безоблачно-звездное небо. И почему он раньше не замечал такой красотищи?!
«Пять минут. Всего пять минут отдыха», – мысленно произнес он.
Веки наливались приятной тяжестью, дыхание выравнивалось.
Пять минут.
(Это выкуп от Дикого… А тебя в морг, старик…) 
Признание капитана подействовало на него, словно ведро ледяной воды, и он, застонав, сел.
Дикий хотел, чтобы его убили. И с этим придется что-то делать.
«Где четвертый? Мне нужен четвертый, Сава…» – вспомнил он слова егеря и сдвинул брови. Кажется, он начал что-то понимать…
«Нос внизу. И не задавай мне больше вопросов по этому поводу…»
Внутри что-то отчетливо щелкнуло, словно тумблер-переключатель.
– Нет, сука, – побелевшими губами проговорил он, меняясь в лице.
«Где я найду сейчас еще одного гриба?»
Он поднялся на ноги, потрясенный собственным открытием.
У Дикого в «теплице» восемь лунок. Если верить его словам, и этот ненавистный Нос тоже там, семь из них уже заполнены. Остается восьмая, последняя…
«Олеся?!»
Эта чудовищная мысль, абсурдно-нелепая и вместе с тем, исходя из предыдущих измышлений, вполне логичная, повергла Саву в состояние глубокого шока.
Заторможенно, словно находясь под воздействием наркотиков, он двинулся к раздетому трупу. Взявшись за ноги, он оттащил тело капитана в кусты и наспех забросал его лапником.
Сел в машину, бросив взгляд на сумку, которую пару часов назад ему всучил Дикий.
«Там телефон, – вспомнил он слова егеря. – Приедешь, позвони».
Сава заскрежетал зубами.
Благодетель, твою мать. Все предусмотрел, уеб…к.
Он повернул ключ зажигания. Двигатель, чихнув, послушно заурчал, всем своим видом демонстрируя, что готов к дороге.
– Я еду к тебе, Дикий, – шепнул Сава. – Сам Бог дает мне зеленый свет, чтобы я совершил правосудие. Хотя я, можно сказать, почти что простил вас всех.
Взглянув на фуражку, валявшуюся на переднем сиденье, он надел ее на голову. Посмотрел в зеркало, улыбнувшись мертвой улыбкой.
– Я еду к тебе, – повторил Сава, трогаясь с места. – И к вам, мои дружочки-грибочки, тоже.

* * *

– Закрой пасть, сука!! – в бешенстве ревел Дикий. – И выбрось эту трухлявую куклу!
Он попытался вырвать трупик ребенка из рук женщины, но она внезапно умолкла и сама покорно протянула ему мертвого сына. Егерь самодовольно хрюкнул, но как только сверток оказался в его руках, Олеся кошкой метнулась к нему, вцепившись в лицо ногтями. Заорав благим матом, егерь споткнулся о табуретку, и они, сцепившись, вместе упали на пол. Сверток развернулся, и тело младенца с тихим стуком откатилось к шифоньеру.
– Убери когти, шлюха! – брызгая слюной, вопил Дикий. Ему удалось оторвать от лица одну руку сумасшедшей, ногти которой уже успели прочертить на щеке две борозды. – Убери, или я вырву тебе клешни!!!
Олеся шипела и извивалась, пытаясь всеми силами дотянуться свободной рукой до глаз, и Дикому приходилось вытягивать шею, уворачиваясь от цепких пальцев. Улучив момент, он оттолкнул от себя разъяренную женщину и нанес ей короткий удар снизу вверх в подбородок.
Олеся лязгнула зубами, ее подбросило вверх, и она обмякше-тряпичной куклой без сознания рухнула на пол.
Чертыхаясь, егерь встал на ноги.
– Гребаная сучка, – вырвалось у него, пока он ощупывал кровоточащее лицо. Он перевел взгляд на высохшую мумию ребенка и наподдал по ней ногой. Кувыркнувшись, нескладно скрюченное тельце впечаталось в стену. При ударе хрустнула едва сформировавшаяся косточка, и ножка мальчика повисла на клочке сухожилия.
– Семья уродов.
Егерь еще раз оглядел бесчувственное тело женщины. Он уже намеревался было отнести ее вниз, но при взгляде на вздымавшуюся грудь Олеси к нему неожиданно закралась одна мысль.
Конечно, ничего страшного. Это займет не больше пяти минут. Тем более у него давно не было женщины.
«Ты дрочишь, братишка. Приходишь, садишься на диван…» – вспомнил он глумливый голос Носа, и его лицо исказилось в гримасе.
Проклятый урод как в воду смотрел.
Но теперь это будет с женщиной.
По-настоящему.
Дикий присел на корточки и, матерясь вполголоса, стащил с Олеси брюки. Облизнулся, глядя на ее полные бедра, покрытые царапинами и желтеющими синяками.
– Эх, Нос, Нос, – сказал егерь, нежно поцеловав женщину в шею. – Такой товар испортил.
Он с треском рванул ветхую рубашку, в которую была облачена Олеся. Оголилась грудь – округло-крепкая и упругая, с бесстыдно торчащим соском, окаймленным кружком кофейного цвета. На втором полушарии был пластырь – Дикий сам зашивал рану, оставленную зубами брата.
Сердце учащенно забилось, а где-то в самом низу живота стало жарко. Он с наслаждением лизнул сосок, тяжело дыша. Дикий уже принялся было расстегивать ширинку, как снаружи раздался протяжный звук автомобильного клаксона.
Вероятно, если бы сейчас мумифицированный труп младенца поднялся на ноги и проковылял к нему, разевая свой беззубый рот, его потрясение было бы меньшим.
«Кто это?!»
Игорь сейчас занимается этим жирным придурком Савой.
Тогда кто?! Ведь Игорь предупредил, что поиски сбежавших зэков сейчас переместились на северо-запад. А в такое время сюда больше некому приходить!
Биииииии! БИИИИИИИ!!!
На лбу егеря выступили горячие капли пота. Он торопливо выпрямился и, выйдя из комнаты, поспешил на кухню – туда, где у него работал монитор. Затаив дыхание, Дикий вперил взор в мерцающий экран. Рядом с воротами стоял до боли знакомый темно-зеленый «бобик».
БИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИ!!!
– Игоряшка, сучий потрох, – произнес он с облегчением, наблюдая за машиной. – Это ты, жирный индюк?
Словно в подтверждение его мыслей дверь со стороны водителя открылась, и наружу вышел капитан. Фуражка оперативника была надвинута на лоб, левой рукой он держался за бок.
– Ты че, парень? Что случилось? – нахмурился Дикий и чуть ли не бегом кинулся наружу.
Успокоив резким окриком лающих собак, егерь остановился у ворот.
– Игорь, что случилось?! – с тревогой спросил он, начиная отодвигать тяжелый засов. – Какие-то пробле…
Он запнулся на полуслове, глядя на возникшую в дверном проеме фигуру. Человек в форме капитана медленно поднял голову.
– Сава? – выдохнул Дикий, не веря своим глазам. Он выдавил растерянную улыбку, отступая назад. – Что слу…
Договорить он не успел, так как в следующий миг кулак беглого зэка сбил его с ног. Оглушенный, егерь перевернулся, встав на четвереньки. Шагнув вперед, Сава ударил его ногой в лицо. Издав хрюкающий звук, Дикий распластался на траве, потеряв сознание.
Два громадных пса, покрытых репейниками, кинулись на обидчика их хозяина, захлебываясь хриплым лаем.
Реакция Савы была мгновенной. Расстояние между ним и разъяренными собаками стремительно сокращалось, и когда те уже были готовы к прыжку, раздались выстрелы. Темно-серая овчарка, взвизгнув, неуклюже свалилась вниз, жалобно скуля и суча лапами. Второго пса, алабая, выстрел сразил в прыжке, попав в грудь. Несколько секунд собака была жива, пытаясь доползти до Савы на передних лапах, но тот прикончил ее одним выстрелом.
После этого он приблизился к раненой овчарке и, направив ствол пистолета животному в голову, нажал на спусковой крючок. Голова животного вздрогнула, и лапы конвульсивно вытянулись, застыв.
Сава закрыл ворота и окинул взглядом егеря. Присев на корточки, он вытащил из его камуфляжных брюк ремень и стянул им руки Дикого. Затем тщательно ощупал голову хозяина дома, зачем-то оттягивая кожу на щеках.
– Из тебя вышла бы неплохая тсанса, – задумчиво произнес Сава, поглаживая лицо егеря. – Как думаешь, дружок? Ладно. Сейчас мне не до тебя. У нас еще будет время поговорить.
Сунув пистолет за пояс, он направился к дому.
Продырявленный пулей бок нещадно жгло, как если бы в ране ковырялись щипцами, но Сава старался не думать об этом. Главное – не вырубиться от потери крови. А в том, что ее вытекло уже предостаточно, сомневаться не приходилось – даже форменные штаны капитана были насквозь пропитаны ею.
Волоча ноги, он направился к комнате Олеси.
«Она там. Она там, и Гена там, – стучало в его голове. – Этот псих не должен был успеть… успеть сделать свое дело…»
Олеся лежала на полу в той позе, в которой ее оставил Дикий – полураздетая и без чувств. Глядя на нее, Сава не смог сдержать надрывного крика, преисполненного боли и ярости. Он упал на колени, осыпая поцелуями женщину.
– Олесенька, – испуганно бормотал он, тщетно пытаясь привести ее в чувство. – Олесенька…
Он заметил распухший подбородок любимой и заскрипел зубами.
«Я отрежу голову этой падали».
Он прижал ухо к груди Олеси, и лишь когда уловил равномерные удары сердца, у него вырвался огромный вздох облегчения.
Постанывая от напряжения, Сава поднял ее с пола и осторожно уложил на кровать. После этого он опустился перед телом сына. Из единственного глаза Савы выкатилась слеза. Подняв трупик младенца, он несколько секунд держал его в руках, нежно баюкая, как живого.
– Побудь пока с мамой, – шепнул он, кладя Гену возле Олеси. – Я за вами приду.
Выйдя из комнаты, он внимательно посмотрел на ключ, торчавший из замка.
«Надо закрыть их. Для их собственной безопасности».
Заперев дверь, Сава вышел наружу.
В усталое, воспаленное лицо ударил ночной ветер. Он вдохнул воздух полной грудью и посмотрел на Дикого. Егерь лежал в полной неподвижности, раскидав ноги. Его издохшие верные псы валялись рядом, словно мешки с мусором.
– Все будет хорошо, – глухо сказал Сава, трогая липкий от крови бок. Он пульсировал, и ему почудилось, что внутри, под кожей бьется еще одно сердце.
Фыркнув собственным мыслям, Сава заковылял к сараю.
Он был открыт. Как и та потайная дверь с бутафорскими полками дров.
Вздыхая, мужчина принялся спускаться вниз.

Часть III

Разрешите, Сыроежка,
Налепить из вас пельмешки?
– Нет, нет, нет, еще раз нет!
И не дама я, а дед,
Сыроедыч Сыроед!
Шемякина Н.

Ягоды любят день, грибы – ночь и тень.
Поговорка

* * *

Зажим спал, и ему снилось, как время, будто пленка, отмоталось назад. Они все вернулись в тот знаковый день, когда с утра их компанию загрузили в автозак и повезли в суд.
Ходжа рассказывает очередную хохму, не забывая отметить, что его мать в очередной раз сменила обувь (мать моя в бутсах и прочее), Сава напряженно хихикает в углу, Нос дремлет, и все идет своим чередом.
«Скоро Горянка», – шепчет чей-то незнакомый голос, и Зажим озирается по сторонам. Странно, но никого постороннего в автомобиле нет.
«Горянка», – повторяет он про себя, чувствуя, что название горной речушки означает нечто большее, чем просто географическая извилистая полосочка на местной карте.
Пока он размышляет об этом, сопоставляя известные факты и слухи, слышится мощный удар. Автозак переворачивается, как картонная коробка, и зэки кувыркаются внутри, словно плюшевые игрушки, находящиеся в этой самой коробке.
Еще один удар, потом пронзительный крик.
«Охрану кончают», – со знающим видом говорит Ходжа.
Сава смотрит на него своими расширенными глазами, за стеклами очков казавшимися просто огромными.
«Кажется, он должен быть одноглазым», – вспоминает Зажим.
Откуда он это знает?!
«Надо уходить, Зажим, – торопливо шепчет Сава. Его круглое напряженное лицо блестит от обильного потоотделения. – Ты ведь читал маляву от Доктора… Уходить… в лес… к Сиреневому озеру…»
Зажим понимает, что рыхлый зэк прав, но что-то останавливает его. Внутри зреет беспокойство, перерастающее в тревогу.
«Это ловушка, – вкрадчиво говорит ему незнакомый голос на ухо. – Вас всех убьют, Зажим».
Сава проворно лезет к выходу, к люку на крыше, который после падения автозака теперь располагался сбоку. Перед самым выходом толстяк оборачивается.
«Ты идешь, Зажим? – спрашивает он. – Доктору не понравится, если ты ослушаешься его…»
Ходжа с готовностью идет следом, за ним, бряцая наручниками, ковыляет Нос. Его спокойное, умиротворенное лицо вызывает ассоциацию с йогом, погруженным в нирвану.
«НЕТ! – хочет закричать Зажим. – Нам нельзя никуда идти! На всех убьют!!!»
Сава исподлобья смотрит на него, и зэка осеняет догадка – а ведь этот валенок понимает, что Зажим все знает наперед. Знает, что  их ждет в лесу.
«А как же «стакан»? – вдруг восклицает Ходжа. – В маяляве написано, что мы должны взять с собой того, кто в «стакане»!»
И прежде чем Зажим успевает что-то возразить, зэк подбегает к одиночной камере и, позвякивая ключами, открывает ее.
В следующее мгновение все застывают на месте. Кажется, в воздухе замерли даже едва различимые пылинки. Все в мире остановилось. Кроме того, что находилось в «стакане».
Внутри одиночной камеры на крючке висит связка высушенных голов, каждая из которых была увенчана широкополой шляпой. Несмотря на трупные изменения, Зажим с ужасом узнает в одной из них себя. Вон Ходжа. Вот Нос. А это…
«Что за хрень?!» – кричит Ходжа.
Стук-стук.
Жуткая связка легонько постукивает по стальной стенке «одиночки», будто автозак все еще находится в движении, подскакивая на колдобинах.
Стук-стук. 

Он открыл глаза, со свистом выпустив воздух из легких.
Уходя, Дикий не стал выключать свет, и в «теплице» было светло как днем.
Ходжа был в отключке. Из уголка его рта тянулась слюна, зэк болезненно стонал и постоянно вздрагивал.
Распухшая шея болела, в воспаленных глазах рябило, и зэк с нарастающим страхом открыл для себя, что начинает слепнуть. Он повернулся в сторону «лисички». Женщина склонила голову набок, из приоткрытого рта доносились глухие хрипы. После смерти своего супруга она некоторое время звала маму. Звала до тех пор, пока у нее не сел голос. С тех пор она не проронила ни слова.
«Все. Почти готова», – уныло подумал Зажим. Глядя на умирающую, зэк почему-то подумал о красивом цветке, который случайно раздавил пробегавший мимо мальчишка. Ее голова напоминала бутон этого самого сломанного цветка.
Зажим был поражен собственным мыслям.
Это он-то, матерый вор, почти не вылезающий из-за решетки?! Думает о такой сопливой хренотени?!!
«Мне просто жаль бабу», – подумал он, будто бы желая оправдаться перед собой за собственные размышления.
Кряхтя, он посмотрел налево и чуть не вскрикнул, увидев залитую кровью физиономию Носа. Он выглядел спящим, если бы не его глаза, которые смотрели прямо на Зажима, и смотрели с тупым ожесточением.
– Ты спишь, Нос? – спросил он. – Спишь?
Нос молчал.
– Если ты спишь, гребаный маньяк, то хватит на меня пялиться! – крикнул Зажим. – Ну?! Закрой свои глаза, мразота! Закрой!!
Нос не шелохнулся, продолжая холодно взирать на беснующегося уголовника.
– Слыши-и-и-ишь, – вдруг прошипело где-то совсем рядом, и Зажим тут же заткнулся, с испугом оглядываясь.
На него, подслеповато щурясь и моргая, уставилось изможденное лицо Доктора. Блеклое пятно, как привидение, с рваными дырами вместо глаз.
«Бьют земной ему поклон. Поклон», – пронеслись в памяти Зажима истеричные вопли воровского авторитета.
– Ты – Зажим? – спросил Доктор. Голос звучал разбито и надреснуто, будто по асфальту волочили старый дырявый помойный бак, из которого весь мусор высыпался наружу.
– Да. Это я. Доктор, а ты… ты в норме? – нерешительно спросил Зажим. Он боялся признаться самому себе, но похоже, что у известного вора наступил небольшой проблеск сознания. Интересно, надолго ли?
Полы несуразного головного убора Доктора шевельнулись, словно крылья ската.
– В норме? Нет, – свистящим шепотом ответил тот. – Ухожу я, Зажим. Чую, как тело холодеет. Да и нет уже… моего тела. Скисло там все. Сгнило…
– Сколько ты здесь?
«Боровик» снова качнул своей карикатурной шляпкой.
– Я не помню. Но иногда я думаю… я думаю, что я тут родился. Родился, вырос и состарился.
Он хихикнул:
– И здесь я созрел. Зажим. Ты тоже, кхех… – Доктор закашлялся, – ты тоже созреешь, братуха. Иногда… я думаю, что внутри меня… пять или шесть тварей, и каждая из них… рулит моим телом и мозгами… как хочет. Этот псих, грибник… он убивает нас. Медленно-медленно… И не столько тело, Зажим. Он убивает наш мозг. Разум и душу. Высасывает, как… как проклятый вампир. Капля за каплей.
Зажим не знал, что ответить, и угрюмо молчал.
– А когда сил не остается… и глаза слипаются… он тычет багром… он будит… он хочет слушать… слушать… и ты исповедуешься перед ним… Зажим, ты знаешь, что случается с человеком… когда ему не дают спать… пять дней?
– Зачем ты написал мне маляву? – спросил Зажим. – Что ждешь меня здесь? Ты подставил всех нас. Знаешь, что за такое полагается?
Доктор с усилием приподнял трясущуюся голову и несколько секунд с недоумением вглядывался в лицо зэка. Потом в его слепнущих глазах скользнула тень понимания:
– Трудно… кхех! Трудно было не написать… когда у тебя в ухе… сверло… и когда… на тебя справляют нужду… и он обещал, что будет еще хуже…
Зажим сплюнул. Полноценного плевка не вышло, и вязко-горький комок слюны повис на заросшем щетиной подбородке.
– Желаю вам всем, – шелестел Доктор, – желаю легкого созревания… пусть… пусть вы ничего не почувствуете, пацаны… Поверь мне… Здесь это многого стоит.
Он поднял голову. На этот раз криминальный авторитет держал ее ровно, без вздрагиваний, и его глаза были ясные, словно безоблачное небо.
– Понимаешь, Зажим?
– Я…
– Уйти отсюда нельзя. Так хоть умрите как настоящие пацаны. Не дайте этому упырю насладиться вашей смертью.
Пока Зажим обдумывал ответ, голова Доктора поникла.
– Эй! Эй, Доктор!
Зэк не двигался.
– Доктор! – закричал Зажим. – Очнись!!
– Не ори, – вдруг подал голос Нос, и тот резко повернул голову, рискуя вывихнуть шею:
– Закройся, ублюдок. Тебе слова не давали.
Нос засмеялся каркающим смехом:
– Я тебя тоже равдражаю, Зажим? А, Зажим? Зажим-Зажимчик. Научись принимать фитуацию такой, какая она ефть. Тем более ефли не в фофтоянии ее изменить.
Рот психопата был разбит, губы распухли, и Зажим подумал, что каждое слово наверняка причиняло Носу невыносимую боль. Но тон этого сукиного сына был, несмотря на шепелявость, вполне ровным и даже нагло-издевательским. Более того, Нос вообще выглядел так, словно сидел за праздничным ужином в каком-то фешенебельном ресторане, а не был закопан по самую шею в каком-то загаженном подвале.
– Я убью тебя, говноед картавый, – сказал Зажим. – И заткнись. Когда ты открываешь свой хавальник, перед глазами мелькает параша.
Нос расхохотался, запрокинув голову.
– Так, Зажимчик, не годитфа – равдвигай-ка ягодицы… Что ж, вылезай и убей меня, мокруха. Ты ведь мокруха? – сплевывая сгустки крови, уточнил он. – А насчет парафы… фначала вычифти то, фто навалил у фебя, мокруха. И только потом разевай фвою помойку на меня.
Услышав это оскорбление, Зажим едва не задохнулся от бешенства.
– Зажим-Зажимчик. Может, тебя лучфе лифчиком называть? – осведомился Нос. – Или фифаком? Флыф, фифак. У тебя что-то упало, и мухи налетели.
– Я – сифак?! Ну все, срань. Крышка тебе, – проскрежетал Зажим. – Клянусь. Все свидетели.
Нос показал ему язык.
Неизвестно, к чему привела бы эта перепалка, если бы у входной двери подземелья не послышалась возня.
Оба зэка умолкли. Раздались тяжелые, ковыляющие шаги, и вскоре перед лицом Зажима остановились грязные, стоптанные ботинки. Темно-синие брюки выглядели посвежее.
«Здесь не было никого в таких штанах, – отстраненно подумал Зажим. – Этот шизанутый «грибник» всегда в «камуфляже», а на Саве были какие-то допотопные брюки еще совковых времен».
Его взгляд пополз выше, и зэк выдохнул с облегчением.
Это был Сава.
Толстый, неуклюжий валенок Сава.
«Только одет этот одноглазый жирдяй как-то странно», – пронеслась у Зажима мысль. Он едва не присвистнул, когда Сава присел на корточки, и на его плечах тускло блеснули капитанские звездочки.
– Братуха, ты что, в мусора записался? – попробовал улыбнуться Зажим, но, глядя в бледное напряженное лицо толстяка, он понял, что шутка не удалась. – Вытащи нас. Раскопай чертову яму, Сава, – сказал он. – Тебе зачтется, братуха.
Толстяк ничего не ответил. Он просто сидел на корточках, прерывисто дыша, и оценивающе смотрел на нервничающего зэка.
– Че застыл, братуха? – спросил Зажим, с огромным трудом сдерживаясь, чтобы не наорать на Саву. – Давай быстрее! Этот бл…кий урод может прийти в любой момент!
– Не придет, – промолвил беглый зэк. – По крайней мере, в ближайшие тридцать минут. И то, если ему удастся освободиться от ремня, которым я его связал.
Он убрал руку от левого бока, и Зажим словно завороженный уставился на громадное пятно крови, расползшееся по рубашке.
«Валенок ранен. И ранен сильно», – подумал он с отчаянием. Эдак он подохнет, прежде чем вытащит их отсюда!
– Сава! – позвал он, но уже не так уверенно.
Толстяк даже не оглянулся. Подволакивая правую ногу, Сава принялся неторопливо обходить подвальное помещение. Он внимательно разглядывал каждую деталь, словно находился в музее, качал головой и продвигался дальше.
– Сава, братуха, – упавшим голосом позвал Зажим.
«Он не будет вас вытаскивать. После всего того, что ты с ним сделал», – с притворным вздохом сообщил внутренний голос.
Внутри зэка все оборвалось.
Похоже на то.
Остановившись у развороченного дивана, Сава провел рукой по распотрошенной обшивке и вылезшему наружу поролону. Потом перевел взор на разбитый прожектор, пнул носком ботинка поблескивающие осколки.
– Что здесь произошло? – спросил он, не оборачиваясь.
– Нос с этим бородатым отморозком чего-то не поделили, – с готовностью ответил Зажим. – Сава, я клянусь… Признаю свой косяк. Не держи зла, корефан. Выкопай ме…
– Захлопнись, – прервал его Сава, и что-то, прозвучавшее в его голосе, заставило Зажима тут же прикусить язык.
Между тем Сава, тяжело шаркая ногами, приблизился к громадной кадушке, стоявшей у холодильника. Заглянул внутрь, цокнув языком, сунул руку вниз. Вытащив палец, он лизнул его.
– Соли маловато, – заключил Сава, затем неожиданно резко ударил по ней ногой. Кадушка мгновенно перевернулась, разливая содержимое по «теплице». Отрубленные головы мужчин покатились, словно два кочана капусты, неровно и неуклюже, одна из них остановилась в двух шагах от Зажима.
– Дикий ни черта не смыслит в таксидермии, – сказал Сава. – Хотя охотник он, я слышал, неплохой.
Зажим оцепенело смотрел на голову несчастного с проеденной червями щекой. Слипшиеся от соляного раствора темные волосы закрывали половину лица, но разлохмаченную дыру, как назло, Зажим видел, причем даже очень хорошо. Как и распухший фиолетовый язык, торчащий из раззявленного рта.
– Убери это… от меня, – запинаясь, взмолился он. – Убери, ладно?
Сава обернулся.
– Не нравится?
Зажим замотал головой.
Сава кивнул и, к удивлению зэка, направился к нему. Взяв голову, он отнес ее, положив на распотрошенный диван.
– Я знаю, это неприятно. Поначалу, – уточнил он, неизвестно что имея в виду, но почему-то это немного приободрило Зажима.
– Сава, ты что, в союзе с этим чокнутым придурком? – как можно спокойней поинтересовался он. – Не могу поверить. Как вы все это провернули?
Сава тем временем остановился у холодильника. Открыл дверцу, придирчиво разглядывая содержимое.
– Есть хочешь, Зажим? – задал он вопрос.
– Спрашиваешь.
«Хороший знак», – подумал Зажим с надеждой.
– Я бы тоже чего-нибудь поел, – сокрушенно покачал головой Сава, чем-то гремя. – Но тут только пустая кастрюля.
Сава передвинулся к металлическому шкафу.
– На твоем мефте я бы не лез туда, дружок, – мягко проговорил Нос.
– Да? – отрешенно протянул Сава, распахивая массивные дверцы. Внутри на крючьях снизу доверху висело множество разнокалиберных ножей. Начиная с изящно-узкой испанской навахи и заканчивая громадно-устрашающим мачете, которым можно одним ударом с легкостью перерубить молодое деревце.
Подумав, он выбрал мачете. Затем открыл вторую дверцу, на мгновенье замерев. Прямо перед ним висели две связки высушенных голов, эдакие гротескные бусы, боевой трофей для великана из племени каннибалов.
«Как лук в чулке», – подумал Сава, улыбнувшись – он вспомнил, что именно так его бабушка в деревне хранила лук.
Он осторожно снял с крючка одну из них, машинально пересчитав головы.
Восемь.
Две связки по восемь голов.
Сава обернулся, обводя взором «грибы».
– Пожалуй, вы закрываете грибной сезон, – произнес он. – Третий урожай последний. Интересно, что Дикий придумает в следующем году? Займется кабачками? Или горохом? А может, он перейдет на фрукты?
– Сава, завязывай, – разлепил губы Зажим, чувствуя, как обволакивающе-липкий страх постепенно накрывает его с головой зловонной лавиной. – Очнись и освободи нас.
Нос закудахтал от смеха.
– Что, боитефь моего брата? – спросил он сквозь хихиканье. – Не надо. Хотя внефне он, может, и наводит фтрах, в целом он вполне управляемый. К нему, как к любому замку, ефть фвой ключик. Ну или отмычка.
Пока он молол какую-то невнятную чепуху, Сава повесил жуткую связку на место и аккуратно закрыл дверцу шкафа.
«Вот почему этот психопат сверлил дырки в черепушках, – неожиданно сообразил Зажим. – Чтобы продевать через них веревку…»
Между тем Сава снова приблизился к нему и, кряхтя, уселся прямо на пол. Мачете он положил перед собой.
– Ты что-то хотел спросить, Зажим? – устало спросил он.
Зажим облизнул потрескавшиеся губы.
– Я хотел поинтересоваться, зачем ты снюхался с этой конченой тварью.
– Тебе правда это интересно, Зажим? Или ты просто хочешь потянуть время? – спросил Сава.
– Интересно.
Сава засмеялся отрывисто-сухим смехом.
– Ты врешь. Но я все равно расскажу тебе. Мне нужно было спасать свою жену. Видишь ли, иногда Олеся себя не контролирует. Мне нужно было срочно отъехать по делам, и она меня ждала почти весь день. И не дождавшись, пошла искать. Вышла на трассу, где ее подобрали два урода на грузовике. Затащили к себе в кабину, где изнасиловали. Потом они выпили и уснули. Олеся нашла в бардачке нож.
Сава плотно сжал губы, вспоминая подробности этой неприглядной истории.
– Она их наказала.
– Она… убила их? – глухо спросил Зажим, хотя и так уже знал ответ.
– Да. Ее поймали, упекли за решетку. В силу некоторых особенностей, Олеся не смогла ничего объяснить следствию и суду. Ее отправили в психиатрическую клинику. Понимаешь, Зажим? Мою жену забрали в дурку только из-за того, что она наказала двух мразей.
– Не просто… наказала, – внезапно подал голос Ходжа. Слова выскальзывали из его рта скользкими жабами. – Она… отрезала им головы. Как селедке.
– Головы, – непроизвольно повторил за приятелем Зажим.
– Это детали, – спокойно ответил Сава. – Детали, которые мало влияют на общую картину. Итак, на чем мы остановились? Ага. Для того чтобы спасти Олесю, было два выхода. Точнее, три. Оставить все как есть и молиться, чтобы Бог когда-нибудь смилостивился и вернул бы мне любимую.
«Любимую?»
Зажим был потрясен.
Эта курица без мозгов, с вечно текущей из хлебальника слюной – жена Савы? Да еще и любимая?!
Сава строго посмотрел на него, словно все мысли Зажима проявились на его грязном и потном лбу.
– Да. Любимая, – тихо повторил он. – Второй вариант – деньги. Много денег. Если бы я заплатил кому нужно, то Олесю потихоньку перевели бы на общий режим, а уж оттуда вытащить ее было бы гораздо легче. И третий вариант – самому сесть в тюрьму. Поближе к ней. Въезжаешь, Зажим?
– Что? – тупо переспросил он.
Взгляд уголовника переместился на мачете, лежащий от него буквально в нескольких сантиметрах. Громадный нож как будто источал ядовитые миазмы смерти.
«Привет, дружок,  – улыбалось его зазубренное лезвие. – Мокруха еловая… Не хочешь познакомиться со мной поближе?!» 
– С Диким я давно знаком, – как в тумане, услышал он монотонный голос Савы. – Это он предложил мне пойти на этот шаг, и мне пришлось совершить преступление. Я совершил аварию, въехав на остановку в пьяном виде, погибла девушка. Дикому удалось достать паспорт пропавшего без вести Дмитрия Савичева. Мы с ним похожи, и на следствии, и в суде ни у кого не возникло вопросов. Я оказался рядом с Олесей.
– Сава, кончай гнать пургу, – шелестящим голосом сказал Ходжа. – Времени нет. Вытащи нас. Разговоры, кто прав, а кто не прав… будем вести позже.
– Мы договорились с Диким, что будем переписываться шифровками, – не обращая внимания на Ходжу, продолжал Сава. – Он писал мне всякую белиберду, я ему отвечал такой же. Секрет кроется в отдельных буквах. Если выбирать из слова по тексту каждую третью букву, то из этих букв можно сложить предложение. Вот и все. Поэтому вы так веселились, читая мою открытку там, в землянке. Я даже сейчас помню последнее письмо. Интересно? «Полчаса дороги в автозаке у реки Горянка. Олеся в стакане. Не делай глупости. Веди всех ко мне. На восьмой зарубке – рюкзак и землянка, задержи их там до моего прихода. Помни о грибном сезоне. Я рядом. Дикий». И текст этого послания я вижу постоянно, как только закрываю глаза, чтобы уснуть. Вот только нормально спать я уже никогда не буду. Как-то так, ребятки.
Зажим безмолвно слушал Саву, речь которого превратилась для него в бессмысленно-неразборчивый шорох, мало отличавшийся от гудения люминесцентных ламп в подземелье.
«Тесак».
Тесак. Огромный нож возле ног толстяка.
Зачем он взял этот нож из шкафа?!
– Все остальное было делом техники, – продолжал Сава. – Мы с Олесей должны были оказаться в одном автозаке. Меня везли на суд, ее – на очередную психиатрическую экспертизу. Через проверенного человека Дикий передал письмо вашему Роме Печорскому, с которым я лежал в больничке. Рома, по идее, должен был отдать его тебе, Зажим. Но поскольку я выписывался, а ты находился в ШИЗО, Рома Печорский доверил его мне. И уж тогда в автозаке это послание оказалось у тебя. Замороченный ход, правда? Но Дикий любит такие вещи. Затейник-адреналинщик, мать его… Это он убил конвойных и поджег автозак. А потом следил за нами. Насчет Сиреневого озера, которое было упомянуто в маляве, вы были введены в заблуждение. Рядом с озером начинается цивилизация, там кругом деревни. Поэтому Дикий планировал перехватить вас здесь, у обрыва, где глухомань. Возле восьмой зарубки…
– Это все порожняк, – неверяще произнес Зажим, но Сава даже не взглянул на него.
– Дикий не должен был перед вами светиться, поскольку Нос – его родной брат, – возобновил он свое повествование. – К тому же Дикий – не уголовник. И вы могли бы раскусить вашего будущего «грибника», поскольку он не имеет к Доктору никакого отношения. Поэтому сквозь чащу мы продирались сами, по зарубкам. Нужно было как можно ближе заманить вас к его логову. И все шло по плану…
На этом моменте Сава запнулся, словно наткнувшись на невидимое препятствие.
– Все шло по плану, – понизил он голос, словно сообщал нечто чрезвычайно важное. – До тех пор, пока вы не распустили свои грязные лапы. Я мог бы смириться с тем, что вы унижали меня. Но Олесю… я вам не прощу.
– Эй, Сава, – осторожно вмешался Ходжа. – Ты, я погляжу, ранен. Вон, весь бок кровит. Вытащи нас, и мы тебе поможем!
– Замолчи.
Взяв в руки мачете, Сава пересел к Ходже.
– Я ведь все помню, – сказал он. – Все-все-все.
– Что ты задумал, парень? – испугался уголовник. – Ведь… все можно решить! Пожалуйста.
– Конечно, можно, – согласился Сава. – И я сейчас мигом решу все ваши проблемы.
– Эй… Положи эту штуку, – залепетал Ходжа. – Не надо, Сава. Я никогда не имел ничего против тебя! Я всегда уважал тебя, братуха! Я даже не кончил в твою Олесю! Честно!
После этих слов Нос захрюкал от смеха.
Пока Ходжа упрашивал, Сава передвинулся за спину зэка, потянув за край его грибной «шляпки».
– Как там тебя назвали? – рассеянно спросил он. – Навозник? Хм… Дикий – редкостная гнида, но здесь я с ним абсолютно согласен. Ты навозник, Ходжа. И сейчас я тебя срежу. А твою никчемную башку положу в лукошко. То есть в кадушку. На засолку.
– Сава, нет!! – взмолился Ходжа. – Прошу! Позвони в ментовку!! Пускай нас вяжут легавые!!! Все по закону! Не нужно этого беспредела!!!
– Я делаю вам одолжение, – возразил Сава. Он усилил давление, и голова Ходжи запрокинулась назад. – Вы ничего не почувствуете. И все закончится очень быстро.
– Сава!! – вскричал Зажим. Он не мог поверить своим глазам – неуклюжий тюфяк буквально на глазах трансформировался в полного отморозка. Неужели у них нет шанса?!
– Это как укольчик в попу, – добавил Сава, посмеиваясь. – Помните, как в детстве?
– Не надо, – всхлипнул Ходжа. Из воспаленно-покрасневших глаз зэка хлынули слезы.
– Сава!!! – снова крикнул Зажим. Холодея, он словно в замедленной съемке видел, как толстяк поднимал над головой тесак. И когда он опустился на горло Ходже, Зажим отвернулся.
– Все по закону, – пропыхтел Сава.
Ходжа поперхнулся, захрипел, бескровные губы тщетно хватали воздух. Сава ударил снова, расширяя рану. Земля вокруг «гриба» быстро чернела от растекающего багрового озера.
Словно в диком кошмаре Зажим слышал клекот и хруст отсекаемой головы, ощущая, что содержимое желудка устремилось на выход. Его вырвало.
Закончив, Сава поставил голову зэка рядом с торчащим огрызком шеи и вытер лицо свободной рукой. С лезвия ножа, сорвавшись, на брюки упало несколько алых клякс.
– Вот и все, – отсутствующим голосом сказал он, двигаясь к Зажиму.
– Слушай… слушай, прости меня… ну прости, пожалуйста, – спотыкаясь на каждом слове, захныкал тот. – Не убивай меня!! Я не хочу умирать!!!
– Странно, – пожал плечами Сава. – Когда ты бил меня и насиловал Олесю, ты ни о чем таком не думал. А теперь просишь прощения и не хочешь умирать. Олеся тоже не хотела, чтобы ее трахало грязное животное вроде тебя. Кстати. Я не убиваю тебя, – вдруг сказал он совершенно серьезным тоном. – Вы сами себя убили. А я просто помогаю вам побыстрее сделать переход. Вот и все.
– Прошу, – едва ворочая языком, прохрипел Зажим.
– Ты должен сказать мне спасибо, – сказал Сава, оттягивая «шляпку» Зажима. – Ты даже не представляешь, что с тобой было бы, если бы Дикий занялся вами по-настоящему. Посмотри на Доктора.
– Сава…
Обагренное кровью мачете взметнулось вверх.
– Сава…
Лезвие вошло глубоко в шею.
Зажим умирал долго и неохотно. Крепкое тело никак не могло взять в толк, почему подгоняемая сердцем кровь хлещет наружу, а не поступает в мозг, как это было всегда. Наконец глаза зэка остекленели, и он затих.
Убедившись, что зэк мертв, Сава двумя ударами перерубил шейные позвонки, полностью отделяя голову от туловища.
– Бинго, – раздался в тишине голос Носа. Его лицо выглядело торжественным, словно он намеревался вручить убийце зэков премию года.
Сава опустил голову Зажима на пол, толкнув его ногой, словно мячик. Затем встал на ноги и, поморщившись от боли, заковылял к Носу.
– Как всегда – с улыбкой? Как всегда – с шуточками? – с придыханием спросил Сава. – Хиханьки-хаханьки, животное?
Он держал мачете за рукоятку большим и указательным пальцами, словно дохлую крысу за хвост, и тяжелый нож маятником покачивался прямо перед лицом людоеда.
– Конечно, – с довольным видом отозвался Нос. – Я вфегда улыбаюф. Даже когда меня окружают неудачи. Хотя, ефли подумать – что такое неудачи? Это обфтоятельфтва, которые мы оцениваем как неудачи. На фамом деле вфе завифит от наф, Фава. Для кого-то это неудачи, а для кого-то – трамплин для фтарта. Понял?
– Решил пофилософствовать? Ну-ну…
– Я открою тебе маленькую тайну, дружок, – с таинственным видом сообщил Нос. – Только прежде чем что-либо рафказывать, ответь мне на один вопроф. Ты хотел бы знать, когда твоя жизнь оборветфя? Когда ты умреф?
– Ты поставил меня этим вопросом в тупик, – насупившись, ответил Сава. – Не знаю. И что же за тайна?
– Мои фны вфегда фбываютфя. Хочеф верь, хочеф – нет. Я видел тебя бездыханным. Тебя и твою фупругу. Вы умрете, и очень фкоро.
– Что ж. Рано или поздно это со всеми случается, – резонно заметил Сава.
– Это верно. В нафей жизни не имеет значения, что ф тобой проифходит, – проникновенным голосом продолжил Нос. – Важно лиф, как ты на это реагируеф. Вдумайфя в эту мыфль. Разве я не прав?
Сава перехватил мачете левой рукой и стал перебрасывать тесак из ладони в ладонь.
– Тебе бы лекции в университете читать, – сказал он с холодной улыбкой.
– Каждый должен делать то, для чего он предназначен, – изрек Нос. – Кто-то читает лекции в вузах и фколах, а кто-то отрезает головы, чтобы делать из них суфеные гирлянды. Вор ворует, фраер пафет. У каждого фвой путь. Как говорили древние, дорог много, путь один.
– Угу. И каков же твой путь? Есть людей? – прищурился Сава.
– Не фовфем. Мое предназначение в нафтоятий момент – удовлетворить твою жажду мефти. Я это вижу по твоим глазам. Я это вижу по твоим мыфлям, которые роем атакуют твой уфтавфый мозг, – мягко, почти ласково произнес Нос. – Угадал?
Сава сел перед ним, наклонившись так близко, что их лица разделяли несколько сантиметров.
– Ты совсем ничего не боишься, Нос? Совсем-совсем ничего? – с искренним изумлением спросил он. – Но ведь так не бывает. У любого человека, даже у такой мрази, как ты, есть слабые места. Рычаги воздействия. Ахиллесова пята, называй как хочешь.
– Ты хочеф фделать мне больно? – вдруг напрямик спросил Нос.
Сава был поражен.
«Сука. Он видит мой череп насквозь», – подумал он.
– Да, – признался он. – Я очень хочу убить тебя так, чтобы ты помнил о каждом сволочном поступке в своей жизни. Особенно о том, что ты сделал с моей женой.
Нос залился визгливым смехом, и Сава с досадой отметил, что психопат не притворяется и его смех звучит совершенно искренне.
– Тогда я открою тебе маленький фекрет, дружок, – отсмеявшись, произнес людоед. – Чтобы ты не тратил попуфту время. В этой жизни нет ничего такого, что бы могло меня рафтроить. А ко вфему прочему, у меня выфокий болевой порог. Можно фказать, я вообте практичефки ничего не чувфтвую. Понимаеф? Более того. Мне даже приятно, когда мне причиняют боль.
Сава молча смотрел на разглагольствующего зэка, который ухмылялся ему беззубо-распухшим ртом.
– Поэтому – давай, парень. Утоли жажду мефти, – шепотом проговорил Нос. – Отруби мне голову. А когда отрубиф, пни ее ногой пофильнее. Фтанцуй на ней. Помочись на нее. А я буду улыбатьфя тебе и подмигивать. Давай.
Видя, что Сава продолжает безмолвно взирать на него, Нос неожиданно взревел:
– Давай, труфливое фыкло!! Что, яйца флабые? Или вфя твоя фила была в твоем нофике? Кфтати… не такой уж он у тебя и вкуфный. А вот мяфо твоей девочки фамое оно. Пальчики оближеф, ммм…
Нос блаженно закатил глаза, и Сава встрепенулся, словно выходя из состояния ступора.
– Заткнись, ублюдок!
– Убей меня, – вкрадчиво произнес Нос. – Убей, дружок. А я буду приходить к тебе во фнах. К тебе и твоей аппетитной, но безмозглой курочке.
Дзинь!
Нос умолк, с удивлением глядя на мачете, выроненный из пальцев зэка.
– Я убью тебя, – спокойно сказал Сава. – Только не как Зажима с Ходжой. Я разделаюсь с тобой, как с ядовитым грибом. Ты ведь кто? Мухомор. Мухомор вонючий, верно?
Нос кивнул, продолжая улыбаться.
Размахнувшись, Сава ударил его ботинком в лицо. Хрустнул расплющенный нос, голова людоеда нелепо мотнулась.
– Флабо, – хихикнул он, моргая. Из ноздрей, как из открытого крана, хлынула кровь. – Флабо, дружочек.
– Когда я вижу мухомор или поганку, – сказал задумчиво Сава, – я обычно сшибаю его ногой.
– Ете раз! Бинго!! – подзадорил его Нос.
Вновь замах, удар. Глухой стук жесткой подошвы о плоть.
Нос хохотал, покачивая головой из стороны в сторону. Ботинок рассек ему бровь до кости.
После третьего удара Нос потерял сознание, и Сава, бормоча ругательства, долго искал пузырек с нашатырным спиртом, чтобы привести людоеда в чувство.
Когда Нос очнулся, экзекуция продолжилась.
Дыхание Савы было прерывистым и хриплым, повязка с его бока сползла вниз, открывая рану, ботинки его блестели от крови, но он не останавливался, нанося все новые и новые удары. Глаза Носа были залиты кровью, нос сорван, губы разлохмачены, зубов не осталось вовсе. Он постоянно отключался, и каждый раз Сава давал ему нюхать нашатырь и поливал холодной водой.
Нос приходил в себя и, тряся развороченными губами, хохотал, разевая красный рот, похожий на страшную незаживающую рану.
Сава начал плакать.
«Похоже, это чудовище будет жить вечно», –  стучало в его висках.
Треснула челюсть, и Нос на некоторое время умолк. Сава перевел дух, вытирая пот со лба.
Ударил снова. И снова. Подошва от левого ботинка наполовину оторвалась, хлопая при каждом ударе. Пальцы ног ныли и горели обжигающей болью при очередном соприкосновении с головой Носа, но он и не думал прекращать казнь.
После очередной затрещины левый край челюсти Носа оторвался, и подковообразная кость сместилась куда-то вбок. Казалось, людоед окончательно обезумел, пытаясь укусить самого себя.
Наклонившись, Сава схватил кусок болтающейся кости и рванул его на себя. Затем еще раз. Нос хрипел, хлопая глазами, как испорченная кукла.
Выругавшись, Сава на карачках пополз к мачете. Нос, хлюпая розовыми пузырями, наблюдал за своим палачом.
Вернувшись, Сава вновь ухватился за болтающуюся челюсть и, держа ее скользкими от крови рукой, с помощью тесака отрубил ее. Теперь Нос, лишившись половины лица, напоминал кошмарного мутанта из фильма ужасов.
– Мало? – заорал Сава, отшвыривая прочь вырванный кусок кости. – Или тебе все еще весело?! Давай, посмеемся вместе!!!
Нос хрипел, хлюпая кровавыми пузырями, но он все еще был жив.
«Он смеется, –  в священном ужасе подумал Сава. – Он смеется надо мной! Так кто из нас победил?!!»
Из глотки Савы вырвался стон, полный обреченного бессилия.

* * *

В это же самое мгновение Олеся тоже издала стон. Она пришла в себя и теперь со страхом смотрела на исковерканное тело сына. Бережно подняв оторвавшуюся ручку, она поцеловала ее, крепко прижав к груди.
Тельце Гены она аккуратно завернула обратно в сверток, пристроив висящую на клочке кожи ногу так, чтобы исключить ее окончательный отрыв. После этого, пошатываясь от слабости, она подошла к двери. Толкнула ее, но та не шелохнулась.
На бледном лице женщины появилось недоумение. Она толкнула снова. Вернулась к кровати и, уложив на старенькое покрывало трупик сына, снова направилась к выходу. На этот раз она ударила с силой, навалившись на дверь плечом, но та не поддалась и лишь скрипнула в ответ, как будто издевалась над ней.
– Зэня! – позвала Олеся дрожащим голосом. – Зэня!!
Она прислонила ухо к дверной щели, замерев.
Там что-то происходило. Кажется, кто-то шел, и шаги приближались.
На лице полоумной появилась робкая улыбка.
Это он, ее муж, Женя. И он пришел за ней.
Олеся робко постучала.
– Зэня?
Шаги становились все громче, пока наконец направляющийся к спальне не остановился. Теперь человек стоял совсем рядом, он дышал громко и устало, с присвистом.
Женщина вновь прислонила ухо, на этот раз к замочной скважине.
– Зэня? – пискнула она.
Дверь неожиданно затряслась. Человек, стоявший снаружи, яростно дергал ручку на себя, пытаясь войти в спальню.
– Нет, не «Зэня», – услышала она злобный шепот и отпрянула, словно из скважины выполз паук. – Я убью твоего Зэню, а потом приду к тебе, тупая сука. Никуда не уходи.
Плечи Олеси поникли.
Кажется, это тот самый. Дядя Володя.
Дикий.
Она не могла понять, почему этот странный мужчина хочет сделать ей и ее сыну плохо. Если ей не изменяет память, Женя говорил ей, что он должен помогать им. Что он вроде Маугли, который живет в лесу.
Но оказалось, что этот человек плохой.
Олеся отошла назад, не сводя взгляда с двери.
– Слышишь меня, шлюха?! – завопил Дикий. – Я закопаю тебя! По самые уши!
Он разразился безумным, лающим смехом, после чего послышались удаляющиеся шаги.
Когда все стихло, Олеся обвела комнату озадаченным взглядом.
Плохой человек ушел. Но это не означает, что он не вернется. Ведь он пообещал ей и Гене сделать больно. Очень больно. Судя по тому, что он ударил ее, он может даже убить ее.
«Я убью твоего Зэню», – вспомнила она.
Олеся наморщила лоб.
Она почти всегда все забывала. Но почему-то эти слова намертво въелись в ее память, как пыль в царапину на дощатом полу. И от этих слов ей сделалось нехорошо, от них веяло бедой. Самой настоящей бедой.
Олесю охватила паника. Она бесцельно мерила шагами комнату, изредка бросая взгляды на сына.
«Ты… должен помочь мне».
Остановившись, женщина посмотрела на табуретку. Потом на дверь. Снова на табуретку.
«Зэня», – подумала она и улыбнулась.
Взявшись за табуретку, она шагнула к двери. Пару секунд Олеся неподвижно стояла, изучая каждую царапинку на старой древесине, затем, внезапно закричав, ударила табуреткой.
Она должна выйти отсюда.
Выйти, чтобы спасти своего мужа. Отца их сына.

* * *

Сава устало топтался в луже крови, натекшей из изувеченной головы Носа. Лица практически не было – вся кожа была содрана и свисала рваной тряпкой. Виднелся шевелящийся язык, непомерно длинный, как пиявка.
Нос уже не хрипел. В глотке что-то булькало, а сама голова, напоминающая кровоточащий обрубок, мелко тряслась, словно тающее желе.
Превозмогая боль в раненом боку, Сава склонился над умирающим.
– Закончим наш разговор на том свете.
Нос слепо таращился на него залитыми кровью глазами.
Вскоре хлюпающие звуки тоже прекратились. Сава подумал, стоит ли проверить у людоеда пульс, но, еще раз взглянув на фаршеобразное месиво, отказался от этой идеи. Он скорее голыми руками вычистит деревенский сортир, чем прикоснется к этой слякотной мерзости.
– Вот и все, – сказал он, оглядываясь по сторонам. Его шатало и мутило, от потери крови его лицо побелело как полотно, сердце подскакивало и ныряло куда-то вниз, проделывая невообразимые кульбиты, и Сава всерьез опасался, что оно вскоре попросту встанет, как часы, у которых кончился завод.
«Домой. Домой. К Олесе, Гене, и домой».
– Подождите…
Сава замер словно громом пораженный. Неуверенно покачиваясь, повернулся в сторону голоса, мысленно убеждая себя в том, что голос ему померещился.
– Не уходите, – произнес все тот же голос. Он дрожал, словно пламя догорающей свечи, но в нем еще теплилась жизнь. И принадлежал он женщине.
Сава качнул головой.
– Я не могу. Вас спасти. Мне нужно побеспокоиться о моей семье.
Растресканные, покрытые язвами губы «лисички» тронула слабая улыбка.
– Меня… поздно спасать. Просто… помогите и мне… спокойно уйти.
Сава посмотрел на мачете, валяющийся в луже крови.
– Я не могу.
Глубоко запавшие глаза женщины заблестели, и Сава не сразу догадался, что это слезы.
– Я же говорила… вы добрый… у вас такое лицо… Прошу вас. Во имя всего святого.
– Нет, – сказал Сава, отведя взор. Он не мог смотреть в глаза умирающей. В них он видел самого себя – окровавленного, безумно уставшего и… смертельно напуганного. Да, он боялся. Боялся всех и вся, даже собственной тени.
– Я умоляю. Вас. Закончите этот. Ад.
Сава молчал. Где-то глубоко внутри он отчаянно надеялся, что женщине не потребуется его «помощь» и она, как говорил Дикий, «созреет» сама.
– Умоляю.
Сава шагнул ближе, чтобы расслышать, что она говорит.
– Будьте. Милосердны.
Нет. До созревания еще долго. А ждать он не может.
«Но и смотреть в ее глаза я тоже не в состоянии», – подумал Сава.
Прихрамывая, он проковылял к мачете и, подняв нож, потащился к женщине.
Очевидно, она увидела его, потому что ее губы счастливо прошептали всего одно слово:
– Спасибо. 
«Боже, прости меня. Пусть для этого потребуется только один удар».
Вздохнув поглубже, Сава зажмурился и с силой опустил тесак.
Когда он открыл свой единственный глаз, все было кончено.
– Она поблагодарила меня, – ошеломленно сказал он, вновь и вновь прогоняя в памяти предсмертные слова женщины. – Она поблагодарила меня. Поблагодарила.
Сава с лязгом бросил тесак на пол и, талдыча одно и то же, как попугай, заковылял к выходу. По дороге беглый зэк пнул голову Зажима. Та, вихляя полами «шляпки», перевернулась, глядя бледно-застывшим лицом в потолок.
– Поблагодарила, – машинально повторил Сава, открывая дверь.
И застыл на месте, обомлев.
В дверном проеме стоял Дикий. Нос свернут набок, нижняя часть лица и вся грудь залиты кровью. В руках егеря была увесистая ржавая труба.
– Куда-то собрался, приятель? – полюбопытствовал он и, размахнувшись, с яростным воплем опустил свое оружие на голову Савы. Даже не вскрикнув, тот повалился вниз.

* * *

– Не смотрите… вы пожалуйста…
Хрясь!
Дверь задрожала, принимая на себя новый удар.
– …свысока…
ХРЯСЬ!
Переведя дух, Олеся взглянула на свои ладони. Кожа на них была содрана, выступила кровь, на некоторых пальцах темнели глубокие занозы. Табуретка, которой она пыталась выбить дверь, тоже была в плачевном состоянии. Того и гляди развалится.
– А по небу прокатите нас, – снова запела женщина, замахиваясь своим «тараном». – Облака…
Хрясь!
Задыхаясь от напряжения, она вновь подняла над собой табуретку, которая уже практически крошилась в руках.
– А по небу…
Олеся ударила, и ее орудие труда не выдержало, разлетевшись на части. Одна крупная щепка больно ударила ее в скулу, но она даже не обратила на это внимания.
Бить в дверь теперь было нечем.
Стол она не поднимет. Шифоньер тоже тяжелый. Наверное, она смогла бы отломать от стола ножку, но своим недалеким умом женщина догадывалась, что толку от нее будет немного.
Словно ища поддержки, Олеся с надеждой посмотрела на сына. Гена послушно лежал на кровати, с надеждой глядя на мать.
«Помоги мне, – мысленно обратилась она к сыну. – Помоги, Гена. Там папу могут убить»
Неожиданно ротик Гены открылся, и он нетерпеливо шевельнулся.
«Ты сильная, мама».
Олеся с опаской взглянула на дверь.
«Сильная», – повторил в ее мозгу голос Гены, и она, отойдя на пару метров, бросилась вперед.
Плечо обожгла боль, и в глазах Олеси вспыхнули искры.
– Я… сильная, – уверенно сказала она, снова пятясь назад. – Да. Я сильная.
Снова удар.
Раздался отчетливый хруст, и дверь пошатнулась. Сверху посыпалась какая-то труха.
– Белогривые… лошадки… – пробубнила Олеся, кидаясь на дверь.
Наличник с правой стороны, треснув, отвалился.
– Облака… Что вы мчитесь…
Плечо нестерпимо болело, в ушах появился странный гул, у нее кружилась голова, но она старалась не думать об этом. Весь окружающий мир женщины сузился до ненавистной преграды в виде этой двери, из-за которой она не могла выбраться наружу. Выбраться, чтобы спасти мужа. Мужа и отца.
– …Без оглядки.
На этот раз дверь не выдержала, и Олесю вместе с ней с грохотом вынесло наружу.
Заплакал Гена.
«Все хорошо, родной, – подумала она, не без труда поднимаясь на ноги. – Все хорошо. Но главное впереди».
Подхватив сына, Олеся заспешила на улицу. Как была полуголой, в одной лишь разорванной рубашке.
Она найдет. Обязательно найдет Женю.

* * *

Сознание возвращалось медленно и мучительно, оно словно до последней секунды ставило под сомнение целесообразность своего воссоединения с телом Савы.
Глаз мужчины открылся и тут же зажмурился от резанувшего яркого света.
– Просыпайся, дурачок, – услышал он над собой голос Дикого.
«Где я?»
Сава вновь приподнял веко.
– Давай, давай, – приободрил его егерь.
На макушку Савы шлепнулось нечто холодное и липкое. Егерь с удовлетворением причмокнул, принявшись размазывать отвратительную слизь по его волосам.
– Тебя хорошо бы побрить, парень, – произнес он с сожалением. – Но я слишком устал сегодня. Тем более ты сам советовал мне сделать перекур. Так ведь, Женя? Женя Сбежнев?
– Так, – не стал возражать Сава. Он чихнул, осовело пялясь по сторонам. Голова раскалывалась от боли, и только когда Дикий появился с резиновой «шляпкой» светло-коричневого окраса, он вспомнил. Он вспомнил все.
Сава повел плечом, тут же осознав, что не может даже шевельнуться. Опустив взгляд, он увидел перед собой свежеутрамбованную землю с вкраплением гравия.
– Натворил ты делов, – с укором проговорил Дикий, надевая «шляпку» на его голову. – Хулиган, ей-богу. Разбросал все вокруг. Разве так ведут себя в гостях? Все грибы мои испоганил. Хорошо, хоть боровичка не тронул. Чего так? Или на Доктора ты не в обиде? А чем тебя лисичка-то взбесила? Хорошая девочка была. Немного взбалмошная, но в целом – прекрасный грибок. Конфетка, а не грибок.
– Она сама.
– Что – сама? – не понял егерь.
– Сама попросила, – коротко ответил Сава. Он предпринял попытку пошевелить руками, но из этого ничего не вышло – все конечности мужчины были надежно стянуты ремнями.
– А. Ясно, – протянул Дикий.
Он снова куда-то ушел, а когда появился, в его руках был багор. Усевшись напротив, он зевнул, прислонив багор к плечу, тем самым напоминая стражника у городских ворот, решившего передохнуть.
– Придется тебе за всех отдуваться, Сава, – заключил Дикий. – Врубаешься, дурья твоя башка?
– Ты предал меня. Надеюсь, ты сам скоро сдохнешь.
Егерь хохотнул.
– Ты что, серьезно думал, что мы друзья, Сава?
Направив багор в лицо «грибу», егерь сказал:
– Тогда ты вообще полный кретин.
– Объяснись, – устало проговорил Сава.
– Да пожалуйста. Я никогда не стану доверять человеку, который держал у моей шеи нож, парень. Понял?
Не дождавшись ответной реакции Савы, он продолжил:
– Тогда, со своей сумасшедшей кошелкой вы чуть было не отрезали мне башку. Чтобы потом снять с нее кожу и сделать из нее чучело.
– Мы могли убить тебя. Но не сделали.
– Не сделали. Только потому, что у меня язык оказался подвешенным на нужных ниточках, – усмехнулся Дикий. – Вы пожалели меня. Как обосанную собачонку, попавшую под колеса тачки. И я этого не забыл.
– Злоба разъедает душу, – сказал Сава.
Дикий почесал нос.
– Да и хрен с ним, – подумав, ответил он. – Пусть разъедает. Видишь ли, старик, в чем дело. Игорек, которого, вероятно, ты грохнул… Ты ведь грохнул капитана?
Сава кивнул.
– Ну вот. Этот Игорек начал что-то подозревать. Уж слишком увлекся я в какой-то момент… В конечном счете все мы рано или поздно совершаем ошибки. Но дело в другом. Капитан предложил мне взаимовыгодный обмен. Я ему – кого-то из вас. А он мне – гробовое молчание в ответ на мои скромные увлечения.
Сава вздохнул:
– Он скоро будет в гробу. Если его зверье на куски не растащит.
– Ага. А ты, как я погляжу, оказался чуток круче, чем я о тебе думал.
– Тебе конец, Дикий, – сказал Сава. – Скоро найдут капитана. «Пробьют» его мобильник. Вы ведь наверняка созванивались, договариваясь насчет меня? Уж, наверное, ты с ним не открытками со стишками обменивался, как со мной…
Егерь нацелил багор в глаз Савы.
– И что?
– А то, что к тебе приедут. Твои псы дохлые, у тебя морда разбитая, везде кровь. Только полный дебил не догадается, что здесь была заварушка.
– Складно говоришь, Сава, – покачал головой Дикий. – Только это все мои проблемы. Понял? Ты к этому уже не будешь иметь никакого отношения. Теперь ты – мой гриб.
– Ты хотел… – Сава сглотнул подкатившийся комок к горлу, – ты хотел сюда засунуть Олесю? Только не лги.
– Хотел, – не стал скрывать Дикий. – Все лунки должны быть заполнены. Три урожая по восемь грибочков. Опенок, рыжик, подосиновик, сыроежка… была даже поганка одна. Хм… На полянке спозаранку вдруг увидел я поганку. Почему ты бледная? Потому что вредная! – пропел он с выражением.
– Почему бы тебе просто не отпустить меня, Дикий? – вдруг спросил Сава. – Я уйду. С Олесей и Геной. И мы больше никогда не пересечемся. Мы квиты.
Егерь окинул мужчину презрительным взглядом, словно тот был круглым идиотом.
– Хрен тебе. Ты влез не в свое дело, Сава, и все испортил. Но самое главное, ты убил моего брата. Каким бы он ни был – это мой брат. И только я решаю, как с ним быть. Тем более когда все грибы в теплице. Ты сунулся в святая святых! До тебя это не доходит, тупица?!!
Последнюю фразу Дикий прокричал с плохо скрываемой ненавистью, ткнув острием багра в лицо Савы. Из рассеченного лба потекла кровь.
– А насчет твоей безмозглой жены я вот что скажу, – немного успокоившись, сказал егерь. – Я притащу ее сюда. Вместе с твоим сыном, засохшим сморчком. Твоего спиногрыза подвешу на крючок, как сувенир. А Олесю трахну во все дыхательно-пихательные отверстия. Возможно, некоторые проделаю сам. Усвоил?
– Не смей так говорить, – бледнея, сказал Сава. – Паскуда.
Егерь с интересом уставился на него, подняв над головой багор, словно копье.
– Это ты ко мне так обращаешься, парень?
Справа что-то проскользнуло. Воздух задрожал, и Сава услышал, как оживился доселе молчавший внутренний голос:
«Здесь кто-то есть, дружище. Здесь, в подвале».
Он выдавил из себя натянутую улыбку:
– Я не хочу с тобой ссориться.
Егерь засмеялся:
– А мы и не ссоримся. Я просто буду смотреть, как ты медленно угасаешь. Теперь у меня много времени. И насчет капитана не переживай – я поеду и заберу его труп. О том, что мы задумали сделать с тобой, никто не знает.
Он встал, опираясь на багор.
– Не мешало бы тут прибраться, – сказал он, снова зевнув. – А уже потом поеду.
Нагнувшись, Дикий подобрал голову Зажима. Сдунул ворсинку, прилипшую к бледной щеке зэка.
Медленно, стараясь не привлекать к себе внимание, Сава повернул голову.
В дверях, застыв на месте, стояла Олеся. Кроме разорванной рубашки, на ней ничего не было, и Сава вдруг подумал, что со своими растрепанными, беспорядочно спадающими волосами и горящими глазами сейчас она выглядела не просто прекрасной. Она была божественна.
«Уходи», – одними губами произнес Сава. Женщина перехватила его взгляд и отрицательно покачала головой.
«Она пришла с Геной», – зачем-то отметил он.
Сава подумал, что если Дикий увидит его жену, то шансов у нее не будет вовсе.
– Это Зажим? – между делом полюбопытствовал Дикий, обнюхивая голову зэка. – Ты вроде говорил о нем.
– Он самый.
– И хотя я не успел выслушать его, мне достаточно взглянуть на его черты лица. От него воняет злобой. Он нагл, вспыльчив, с трудом контролирует свои поступки, – начал перечислять егерь. – Мстителен. Злопамятен. Пытается казаться крутым, хотя сам мало чего представляет… Никаких моральных принципов… Опасный рецидивист. Я прав?
– Абсолютно, – выдавил из себя Сава, предпринимая все усилия, чтобы выглядеть спокойным.
Олеся тем временем приближалась к егерю, ее босые ноги бесшумно ступали по грязному полу.
– Между прочим. Ты обратил внимание, какая на тебе шляпка, Сава? – спросил Дикий.
– Какая?
– Коричневая, – с легким раздражением ответил егерь, злясь, что Сава даже не имеет представления, что он, собственно, за гриб такой. – Ты белый гриб, парень. Благородный гриб. Ты должен ценить мое отношение к тебе.
– Это впечатляет. Я должен тебе сказать спасибо? – улыбнулся Сава.
Олеся была всего в трех метрах от егеря. Она остановилась возле мачете, внимательно разглядывая тесак.
«Уходи! – мысленно взмолился Сава. – Это дурацкая затея! Он убьет нас всех!»
Он шевельнул губами, надеясь, что Олеся поймет. Словно почувствовав его пристальный взгляд, она подняла глаза. И снова отрицательно качнула головой. Неторопливо наклонившись, Олеся положила сверток с сыном на землю. Раздался легкий, едва уловимый шорох, но Дикий мгновенно насторожился. Отбросив в сторону голову, он повернулся на звук.
Олеся держала перед собой тесак, маленькими шажками двигаясь к егерю.
– Хе-хе… Курочка сама пришла на сеновал, – сказал он, направив в сторону женщины багор. – Ты как тут очутилась, лахудра? Видать, не такая уж дура, раз нашла дорогу.
– Оставь ее! – заорал Сава.
– Зэня, – пробормотала Олеся, крепко сжимая мачете. С щемящей болью глядя на любимую, Сава внезапно подумал, что, вероятно, именно так держат крест, видя перед собой нечистую силу, возлагая на него последнюю надежду.
– Привет, солнышко, – хихикнул Дикий. Размахнувшись, он издал хриплый вопль и резким движением всадил багор в живот Олесе. Нож в ее руках дрогнул, но не выпал.
– Нет! – закричал Сава. Перед глазами поплыли багровые круги.
«Нет, нет, нет…» – с остервенелой сосредоточенностью повторял он про себя.
– Не «нет», а да, – назидательно произнес Дикий, вытаскивая из тела женщины багор. Стальной наконечник покраснел от крови.
Олеся опустила голову, с удивлением глядя на дыру в рубашке, посреди которой быстро расцветала алая роза.
– Родная… уходи отсюда! – закричал Сава.
Дикий снова размахнулся, и он отвернулся, зажмурившись.
«Ты трус, – сплюнул внутренний голос. – Она умирает за тебя. Открой свой гребаный глаз и смотри, как твоя женщина совершает подвиг…»
– Олеся…
Он моргнул.
Она стояла на прежнем месте, слегка раскачиваясь. Взад-вперед… На рубашке уже разбухала вторая роза, стремительно сливаясь с первой.
– Она у тебя живучая, – уважительно произнес Дикий, перекладывая багор в другую руку. – Интересно, сколько она продержится?
Сава заскрипел зубами.
– Зэня? – вопросительно произнесла Олеся, переступив босыми ногами в луже крови.
– Я люблю тебя, – хрипло сказал Сава.
– А я люблю вас всех, – рассмеялся егерь, протыкая ей грудь. Олеся пошатнулась, с трудом удержавшись на ногах.
– Пожалуйста… Пожалуйста, не нужно. Оставь ее, – лепетал Сава. – Тебе нужен я. Пожалуйста!
Теперь он был готов на все. Быть униженным, раздавленным, он был готов даже лизать ботинки Дикому, лишь бы он не убивал ее.
– Ладно, – фыркнул егерь, вновь поднимая багор. – Это становится скучным и однообразным.
Олеся, шатаясь, двинулась вперед, и он снова вонзил багор ей в живот. Она глубоко вздохнула и, обхватив древко свободной рукой, внезапно резко дернула его на себя. Не ожидая этого, Дикий подался вперед и, выпустив багор из рук, споткнулся о валявшийся на полу прожектор. Тот самый, который собственноручно расколотил несколько часов назад.
Олеся холодно улыбнулась, надвигаясь.
– Твою мать, – только и успел выговорить Дикий, припадая на правое колено.
Он поднял взор, чтобы увидеть взметнувшееся над головой лезвие.
– Ох, – только и успел вымолвить он.
Руки егеря инстинктивно обхватили голову в тщетной попытке ее защитить, и в следующий момент тесак со свистом обрушился на него. Лезвие отсекло шесть пальцев – четыре на правой и два на левой руке, оставив на голове обширную рану, которая тут же заполнилась кровью.
– Больно, – прошептал Дикий. По лбу заскользили алые ручейки, разделяя его лицо пополам. Безвольно опустив руки, егерь в священном ужасе глядел на кровоточащие обрубки пальцев.
– Ты плохой, – сказала Олеся, снова замахиваясь.
Дикий даже не пытался защищаться или даже уклоняться от его же собственного ножа.
Тесак с хрустом вошел глубоко в череп, и он, всхлипнув, сел.
– Плохой, – с презрением повторила Олеся. Она отошла назад, не сводя своих громадных глаз с повергнутого соперника.
Дикий встал на карачки, из разверстой раны ручьем лилась кровь.
Он икнул, и его вырвало.
Медленно приподнял руку вверх, словно сомневаясь, верный ли он сделал выбор, затем пополз вперед. Мачете торчал из его черепа, словно гротескно-нелепый указатель.
– В теплой шляпке на бочок… – прокаркал он. – В сапоге… мохнатом.
Что укрылся с головой…
– Олеся… – позвал Сава. Слезы застилали его глаз.
Она некоторое время провожала уползающего егеря, затем, подволакивая слабеющие ноги, заковыляла к Гене.
Дикий упорно полз дальше, оставляя за собой широкую полосу крови.
– Моховик, Моховичок… – шептал он синеющими губами. – Как не жарко летом… Быть таким одетым?
Его снова вырвало, и он упал плашмя, растянувшись на полу. Беспалые руки умирающего чертили по полу неровные красные линии, тщетно пытаясь подтянуть быстро слабеющее тело.
– Олеся, – снова окликнул жену Сава.
Она нагнулась, чтобы поднять сына, но не удержалась и упала прямо на него. Испуганно вскрикнула, переворачиваясь на бок.
– Милая, – срывающимся голосом произнес Сава и заплакал.
– Гена, – сказала Олеся. Она попыталась встать, но снова упала. Ее рубашка из бежевой быстро превратилась в красную. Олеся предприняла очередную попытку, но ноги больше ее не держали. Тогда она поползла к Саве, бережно подталкивая перед собой трупик ребенка.
– Зэня, – произнесла она, и их взгляды встретились.
– Ты самая лучшая мать на свете, – сквозь слезы промолвил Сава. – Самая лучшая мать и жена.
На губах Олеси заиграла улыбка.
– Семья, – мечтательно сказала она. – Зэня. Гена.
– Да. Я, ты и Гена, – тихо сказал Сава. – И я люблю вас.
Дикий продолжал ползти. Тело егеря быстро угасало, но он все равно настойчиво двигался к двери, извиваясь, как червяк. Ноги бестолково елозили по скользкому от крови полу, но он не оставлял своих попыток. Он уже почти преодолел дверной проем, как по телу неожиданно пробежала конвульсивная дрожь, и тихо пискнув, почти как мышь, Дикий затих. Голова с торчащим в ней ножом опустилась на грязные, измазанные кровью руки. Инспектор заповедника «Северный Лог» был мертв.
Олесе удалось приблизиться вплотную к Саве.
– Люблю, – выдохнула она. Изо рта стекал тоненький ручеек крови.
Сава яростно моргал, напрасно стараясь прогнать слезы.
– И я тебя люблю, сладкая.
– Гена.
– Да, милая. Он с нами, – прошептал Сава. – Мы все одна крепкая семья.
Олеся без сил легла рядом, подвигая перепачканный кровью сверток с сыном ближе к Саве. Уцелевшая ручка Гены доверчиво уткнулась ему в небритую щеку.
– Береги, – сказала она. – Береги.
– Конечно, – шмыгнув носом, улыбнулся Сава. – Я буду беречь нашего сына.
– Зэня…
Сава до крови закусил губу.
Олеся умирала на его глазах.
– Давай лучше споем? – мягко предложил он. – То… что ты больше всего любишь.
Олеся сонно улыбнулась. Черты ее лица заострились, глаза затуманивались молочной пленкой.
– Не надо спать, милая. Открой глаза. Прошу тебя!
– Облака… – чуть слышно проговорила Олеся. – Белогривые…
– Лошадки, – с благоговением подхватил Сава. – Что вы мчитесь без оглядки. Ну что же ты? Олеся? Олеся!!!
Она молчала.
– Родная?!! Олеся!! ОЛЕСЯ!!! – срывая голосовые связки, завизжал Сава.
Любимая не отвечала.
Он кричал до хрипоты, пока у него не пропал голос, после чего он потерял сознание.

Когда Сава очнулся, первое, что он увидел, – рука сына, касающаяся его губ. Он улыбнулся.
– Гена.
Сын смотрел на него пустыми глазницами. Второй стеклянный шарик тоже где-то потерялся.
– Только ты у меня остался.
«Да, папа».
– Я люблю тебя.
«И я тебя. Очень жаль, что я так мало прожил».
Сава поцеловал руку сына.
«Хорошо, что ты не видел эту жизнь, сын».
«Правда, папа?»
– Правда, – вслух произнес Сава. – Здесь так много… грязи. Здесь так много… грибов… бесполезных, никчемных… грибов…
Монотонное гудение люминесцентных ламп действовало как снотворное, и последнее, что он произнес, прежде чем провалиться в беспамятство, было:
– Я никогда… не брошу вас.
Он свесил голову. Голову, которую «украшала» декоративная шляпка белого гриба. Мертвый сын держал свою высохшую ручку у щеки отца, а его крохотное тельце прижимала к себе окоченевшая мать.

Эпилог

Спустя три дня в лесу был обнаружен труп капитана ФСИН Егорычева И.В. Он был без верхней одежды и сильно потрепан лесными хищниками, так что его личность удалось установить не сразу.
Поскольку к тому времени егерь Владимир Бойко перестал выходить на связь, в его домовладении, расположенном на территории заповедника, было решено провести обыск.
Во время обхода дома и хозяйственных построек был обследован тот самый сарай. Полицейские мельком оглядели заваленное хламом помещение, кто-то из них пнул ногой рулон старого линолеума, и они вышли наружу.
О потайной двери и подземном ходе, ведущем в подвал, так никто и не узнал.
Спустя несколько лет в результате мошеннической схемы заповедник был закрыт. После долгих судебных тяжб земельные угодья «Северного Лога» получили статус рекреационной зоны, чем тут же не преминул воспользоваться весьма влиятельный местный предприниматель, который выкупил в частную собственность участок земли. Тот самый, вместе с полуразрушенными домом и постройками егеря Бойко.
Пресловутый сарай, долгое время хранящий свою тайну, был снесен. Пока трактор отгребал в сторону трухлявые доски и прочий мусор, один из рабочих заметил массивную дверь в земляном полу. Она была старая, почерневшая от времени и покрытая плесенью, но все еще крепкая.
Присев на корточки, рабочий ухватился за ржавое кольцо и с трудом приподнял дверь. На него пахнуло затхло-удушливой вонью и холодом. Мужчина зажал нос, поморщившись.
«Просто старый заброшенный подвал»,  – подумал он.
И уж точно, что ничего ценного там нет.
Через час он уже не вспоминал о заросшей мхом двери.
А еще через пару дней на этом месте началось грандиозное строительство трехэтажного коттеджа, с огромным гаражом, сауной, баром, танцевальной площадкой, теннисным кортом, бильярдным залом, боулингом и даже боевым тиром…
Место, под которым располагался подвал, было засыпано толстым слоем чернозема, где впоследствии был высажен целый яблоневый сад. Владелец коттеджа часто угощал гостей яблоками, хвастаясь их отменным вкусом…
Сам егерь Бойко, сбежавшие из исправительной колонии уголовники, двое туристов-молодоженов и вообще все те, чьи останки навеки оказались похороненными в подземелье, до сих пор числятся пропавшими без вести.
К слову, местные утверждают, что в том году был хороший урожай грибов.

Октябрь – декабрь 2016 г.